Кошки-мышки

Тусклый свет. Запах хлорки. Тихий, монотонный писк аппаратов где-то рядом. Я жив? Я не знаю, сколько прошло времени. День? Неделя? Месяц? Всё будто в дыму. Как сквозь стекло, покрытое пеплом. Я вижу… но не так, как раньше. Мир стал тусклым. Мертвым. Словно кто-то выкрутил краски до серого. Мои глаза… они больше не голубые. В отражении капельницы — я вижу: серые. Пустые. Как будто и я теперь — только оболочка. Лёгкое движение сбоку. Кто-то сидит. Это Лью. Он неподвижен. Как камень. Не смотрит прямо. Просто сидит. Молчит. Как будто ждал, что я проснусь. Как будто знал. Я хочу позвать его, но из горла вырывается только сип. Жжение. Гортань будто вспороли бритвой. Я едва слышу, как он говорит: — Ты очнулся. Просто и спокойно. Без дрожи в голосе. Но глаза… в них что-то дрожит. Я пытаюсь пошевелиться. Двигаю пальцами. Рука тяжёлая. Поднимаю её. Вся в бинтах. Как мумия. Как призрак. Только пальцы торчат. Искривлённые. Обожжённые. Почти чёрные. Я не чувствую кончиков. Только странное покалывание. Что со мной случилось? И тогда… я вспоминаю. Голоса. Смех. Всплеск. Жар. Крик. Боль. БОЛЬ. И… она. Т/И. Сначала — её лицо. Насмешливое. Уверенное. Презирающее. Потом — её глаза. Растерянные. Ужаснувшиеся. Но… это не важно. Это всё началось с неё. Она смеялась первой. Она была центром всего. Они делали это для неё. И из-за неё. Она... она дала им это право. Я дышу тяжело. Каждое вдыхание — как через лёд. Ноздри открыты. Но… носа нет? Просто дыра в бинтах. Воздух — холодный и противный. В груди — паника. Я не хочу знать, как я выгляжу. Из окна палаты я вижу коридор. Через матовое стекло. Мама. Она рыдает, прижимаясь к груди отца. Он сдерживает слёзы, но я вижу, как его подбородок дрожит. Я не знаю, сколько они здесь. Может, каждый день. Может, только пришли. Я не хочу, чтобы они меня видели. Не таким. Я снова смотрю на Лью. Он всё ещё молчит. Его губы крепко сжаты. Он заметил, что я смотрю — только тогда говорит. — Тебя облили кислотой, — медленно. — Врачи говорят, ты выжил чудом. Глаза… чудом уцелели. Чудо? Я не чувствую себя спасённым. Я чувствую себя… похороненным заживо. Меня сожгли. Разорвали. Размазали. И теперь — лепят обратно. Я не знаю, сколько времени мы молчим. Может час, два, три. Но в этой тишине я слышу её имя. Оно горит где-то в черепе. Как обугленный гвоздь. Т/И. Ты начала это. Ты первая ударила. Ты выжгла меня изнутри задолго до того, как кислотой сожгли кожу. Ты хотела монстра? Ты его получишь. Спустя пару недель пребывания в больнице. — Готов? Этот голос... чужой. Слишком спокойный. Медсестра держит руки перед собой, как будто боится прикоснуться. Она стоит рядом с кушеткой, где я сижу, закутанный в бинты с головы до ног. Только глаза — открыты. Единственное, что осталось от меня. Я не отвечаю. Не киваю. Не отрицаю. Просто смотрю в пустоту. Мне уже всё равно. Сегодня — день, когда меня должны “увидеть”. Позади стоит Лью. Я ощущаю, как он дышит. Резко, неровно. Словно ему самому плохо. И не от запаха ожогов. Не от больничных антисептиков. От страха. Первый бинт уходит с макушки. Потом — с висков. Медсестра дрожит. Я это вижу. Она осторожно срывает липкие края, шипя сквозь зубы, будто ей самой больно. Её глаза… с каждой снятой полосой расширяются. Щека — теперь изуродованная, в пятнах, с пузырями и шрамами, похожими на кору мёртвого дерева. Один глаз всё ещё серый и тусклый, но второй будто... глубже. Темнее. Когда бинты добираются до рта, она останавливается. Надолго. Губы сожжены до красного мяса. Один угол рта будто навсегда искажен в неестественной полуулыбке. А нос… его больше нет. Только две уродливые чёрные дыры — как от пуль. — Боже… — шепчет она. — Прости, прости… Я… Она ставит передо мной маленькое зеркало. Руки её дрожат. Я смотрю. Несколько секунд. Лью выдыхает так, как будто его ударили в живот. Он делает шаг назад. Он больше не может смотреть. Я — могу. Смотрю на этого… чужого. Не знаю, кто он. Не человек. Не Джефф. Я вспоминаю, каким был. И понимаю: он умер. Его больше нет. И тогда… Я беру зеркало. И с силой швыряю его о стену. — УРОД!!! — вырывается из меня, как рвущий плоть звериный вопль. Хриплый. Глухой. Отдающий болью в горле. Он будто прошёл сквозь меня. Как нож. Последний крик. Последняя эмоция. В палату вбегают родители. — Джефф? — мама. Её голос дрожит. Она бежит ко мне, но, едва видит моё лицо — замирает. Словно натолкнулась на невидимую стену. — Нет… — она делает шаг назад. — Это не он… это… — Это не мой сын…! Она смотрит на меня так, будто я чудовище из ночного кошмара. Её руки прижаты к лицу. Губы дрожат. — Это не он… — повторяет она всё громче, как мантру. — Это… этого не может быть… Она кричит. Истерично. Вцепилась в свои волосы. — Зачем вы привели меня к нему?! Где мой мальчик?! Где мой сын?! — ЭТО НЕ ОН!!! Мама в панике выбегает из палаты, хлопая дверью так сильно, что дрожат стекла. Отец стоит в ступоре, с трясущимися руками. Его лицо — бледное. На глазах — слёзы. Но он ничего не говорит. Просто идёт за ней. Молча. Как за кем-то мёртвым. Я не смотрю им вслед. Я не чувствую ничего. Я просто сижу. Лицо горит, хотя кожи на нём почти не осталось. Тишина. Только Лью остаётся. Он стоит рядом с кушеткой, не шевелясь. Он не ушёл. Не подошёл. Не сказал ни слова. Просто смотрит. Смотрит на меня. Заставляя себя смотреть. Я чувствую его взгляд. В нём — не страх. Уже нет. Ужас. И скорбь. Как будто он действительно увидел, что его брата больше нет. Я снова опускаю голову. И понимаю — во мне не осталось ни одной эмоции. Ни слёз. Ни боли. Ни ярости. Только пустота. Где-то в это же время… Т/И дрожащими руками листает новости на телефоне. Экран весь в разводах от слёз. Заголовки пульсируют перед глазами: «Школьник получил тяжелейшие химические ожоги» «Несовершеннолетние устроили жестокую травлю» «Полиция ищет свидетелей инцидента» Она не может поверить. Не хочет. Но это он. Джефф. Тот самый, кого она мучила. Смеялась. Давила. Сначала — для веселья. Потом — из привычки. Но она остановилась. Она хотела остановиться. Он… он был другим. Добрым. Живым. А теперь… — Господи… — она захлёбывается в рыданиях. — Что мы сделали… Что я сделала? Мир рушится. Кажется, земля под ногами горит кислотой, как и его кожа. Она встаёт, чуть не падает, хватается за стол. Она не знает, что скажет. Но знает, куда пойдёт. В больницу. Она должна… извиниться.