Morning

Рассвет будит мягко: касается щёк и гладит золотистым светом прикрытые веки, что лениво трепещут в ответ. Ин Хо всегда просыпается первым, но не спешит выбираться из сонной нёги — наслаждается безмятежностью этих тёплых мгновений. Наблюдает, как сквозь полупрозрачный тюль занавесок проскальзывают бесчисленные солнечные дорожки, норовя приласкать человека, лежащего рядом с ним. Сперва обводят тонкие скулы, затем оглаживают переносицу, подчёркивая едва заметные бледные веснушки, и, наконец, дразняще щекочут веки. Ки Хун тут же жмурится и пытается прикрыться ладонью, но Ин Хо смеясь перехватывает его руку и сплетает их пальцы. Он всегда мечтал обрести дом — место, куда хочется возвращаться, и где не чувствуешь себя чужим. Понадобилось немало времени, чтобы осознать: его дом — это тёмные радужки, в которых плещется неуёмное тепло; это мягкая улыбка в уголках губ и непослушные пряди волос, что заплетаются в ресницах, сверкая цитриновым отливом. Никто из них не помнит, как всё образумилось, и прошлое кажется чем-то далёким и совсем неважным, когда Ин Хо с нежностью припадает губами сперва к чужому виску, а после целует везде, где до него гладили солнечные лучи. В этих касаниях — тысячи тёплых слов, которые хочется произнести одновременно и далеко не единожды. Он безмерно благодарен, без памяти влюблён и не намерен скрывать ни то ни другое. Ему лишь хочется, чтобы каждое утро длилось вечность и ещё чуточку дольше — ведь Ки Хун, сонный и зацелованный, — зрелище несказанно прелестное, которым Ин Хо готов любоваться бесконечно. Но где-то на периферии сознания мерцает безотчётная тревога, врезаясь в изнеженный солнцем разум зыбким «что-то не так». Острая пульсация прокатывается по вискам, пока Ин Хо тщетно пытается сложить воедино смутные обрывки воспоминаний. И чем глубже он погружается в исконную фабулу событий, тем сильнее становится боль — всё нутро в исступлённом отчаянии кричит перестать. Забыть. Запереть наглухо, за семью печатями, и не задавать лишних вопросов — ведь его счастье любит цепи. Чужие пальцы струятся вдоль плеч — в успокаивающем, почти невесомом жесте. Руки Ки Хуна покрыты лаской, которой, кажется, хватило бы, чтобы унять всю в этом мире печаль. Ин Хо поднимает взгляд — и тонет в щемящей нежности его глаз. В них — любовь. Честная, наивная даже — такая, что ничего взамен не просит, хотя Ин Хо готов отдать всё. И он совсем не против, если в памяти навсегда останутся только эти тёплые прикосновения самого дорогого ему человека, а солнечные лучи выжгут на сердце его имя. Только бы утро никогда не заканчивалось. Крепкие объятия забирают всю боль, унимают даже осколки тревоги — и остаётся только солоновато-горькое послевкусие — будто от пролитых слёз. Будто его счастье всё-таки забрали. Но это ведь глупость. Просто потерять самое важное — страшно. Особенно когда другой жизни не помнишь вовсе, а весь мир сжимается до солнечной спальни и мерного дыхания под боком. Ин Хо льнёт ещё ближе в беззвучной мольбе о ласке, которую знает, что получит. И чувствует себя таким невыносимо любимым — впору вывернуть сердце наизнанку и вложить в чужие ладони — надёжные, тёплые, неспособные ранить. — Что, если Игры начнутся вновь, и нам придётся вернуться? — позволяет таки себе эту постыдную слабость, игнорируя навязчивое «нельзя». Хочет быть утешенным — точно ребёнок, очнувшийся от ночного кошмара. Даже если он совершает ошибку и стоило просто забыть. Надеется с той же упрямой наивностью, за которую полюбил другого, что всё действительно закончилось, и хочет прочесть в тёмно-карих глазах заветное «навсегда». Но Ки Хун встречает его взгляд и мягко качает головой: — Их не существует. — Игр? — Нас. И от этой горькой нежности, притаившейся в одном-единственном слове, что-то внутри сжимается непомерно больно — больнее чем удар, пощёчина, или даже выстрел в предплечье от кого-то очень близкого. Потому что Ин Хо знает, что проснётся один. Некоторые вещи не исправить и не обернуть вспять, даже рассыпавшись в скорби. Ведь человек — это хрупко. А человек, потерявший всё в тщетных попытках помочь страждущим, — что разбитое стекло. Сквозь приоткрытую створку окна доносится слабый шёпот ветра, сплетённый из обрывков никогда не сказанных фраз. Им вторит мерный стук сердца, и каждый удар кажется чуть тише предыдущего: вот-вот — и смолкнет вовсе. Но цикл повторяется. Так звучат сожаления. Со временем от них остаются лишь призрачные отголоски, что утихнут с последним аккордом души, но ни мгновением раньше. Это боль, с которой приходится жить. Боль, которой внутри порой больше, чем себя самого. И те краткие моменты, когда сознание кутает зыбкая пелена забвения, позволяя коснуться заветного «никогда», кажутся непомерно ценнее, чем все испещрённые тоской годы. Ведь за границей сна сердце Ин Хо уже давно бьётся за двоих, рассыпаясь чувством вины, а тусклый рассвет стынет невыразимой печалью. Может, всё могло быть иначе. Или хотя бы просто — быть. Бесчисленные вариации событий колотятся в голове, но все они неизбежно ведут к единственному финалу. Ки Хун пробудил в нём слишком много всего, и Ин Хо никогда не понимал, что с этим делать. В мире, напрочь лишённом справедливости, ошибки обходятся дорого. И посыл Игр пускай жесток, но мучительно правдив. Всё случившееся — очередное тому подтверждение. Не досадная случайность, а закономерность. Аксиома, которую Ин Хо для себя возвёл в абсолют. Даже если отчаянно желал ошибаться. Он открывает глаза, и те пекут от слёз. Вокруг — чёрные стены, что размываются одним сплошным пятном. Темно. Окна плотно задёрнуты шторами — в них задыхаются лучи света. А память кричит об одном. Надрывно, с неизбывным отчаянием. Это — цена его наивного желания. Бесконечное «может», обрываемое мучительным «никогда». И он знает, что не имеет права скучать, но солнце таки выжгло на краешке сердца драгоценное имя. Оно теперь колотится больнее — заходится в истерике и дрожащими сосудами тянется к тем тёплым рукам. Веки тяжелеют, и оттенок чёрного перед глазами становится совсем чуть-чуть темнее. Проливаются осколки «может» — тонкими дорожками бегут по щекам, никак не желая останавливаться. Ин Хо изнывает от сожалений и ищет утешения, которое не заслужил. Позволяет мыслям сплестись во что-то маловнятное и ускользнуть непомерно далеко — туда, где утро существует. Где Ки Хун всё ещё жив.