Второй номер

Пальцы крепко сжали мягкую темно-серую ткань. Инхо вдохнул глубже, плотнее прижимая кофту к лицу. Легкие наполнил едва уловимый, постепенно исчезающий аромат Кихуна. Аккуратно сложенная толстовка не давала покоя. Она долго лежала на тумбочке рядом с кроватью, дразнила, привлекала, а Инхо был слишком слаб, чтобы удержаться. Он тянулся к ней, сначала невесомо проводя рукой, старался сохранить её в первоначальном виде. Изощренная мучительная пытка заставляла сжимать руки до побеления костяшек. Инхо быстро сдался. Гладил и щупал ткань, крутил в руках завязки. Священная вещь перекочевала на кровать и стала заменять подушку, когда он искал хоть какое-то утешение в своей никчемной жизни. Инхо закусил губу, чтобы не издавать жалких звуков, однако выдох превратился в тихий сдавленный стон. Мир сузился до частички Кихуна, его запаха и собственных рук. Он зажмурился, рвано проводя рукой вверх-вниз. Влажное хлюпанье сопроводило отчаянную попытку удержать волну наслаждения. Пальцы скользнули к головке, собирая выступившие капли естественной смазки. Простыня казалась невероятно жесткой по сравнению с приятным материалом под щекой. Инхо потерся о подкладку кофты, бирка щекотала нос, шов задел губы, но это не имело значения, пока он втягивал персиковый аромат и слабый запах сигаретного дыма. Инхо фыркнул, зарываясь в хлопок сильнее, прячась в нем от внешнего мира. Лицо горело до кончиков ушей, дыхание сбилось и стало походить на скулеж. Плотно сжатые веки не могли остановить поток навязчивых образов, всплывающих перед глазами: душевая академии, стройные ноги, тонкая талия, упругие ягодицы… Влажные, грязные фантазии, за которые Инхо всегда корил себя. Жалобный всхлип сорвался с губ, Инхо застонал, долго, обреченно, глубоко на выдохе. Рука ускорилась, пальцы плотнее обхватили плоть, провели по стволу. Он толкнулся, доводя себя до пика. Тихое шипение вырвалось само, когда Инхо размашисто провел по возбуждению, провожая последние мышечные спазмы, размазывая липкие белесые следы. Стук сердца отдавался в висках. Инхо жадно глотал воздух, пытаясь восстановить дыхание. Он убрал челку назад, приглаживая влажные волосы и обессилено свалился на перепачканную простынь. Виновница торжества, впитавшая в себя новый запах, упала рядом. Минуты забвения прошли. Вспышка удовлетворения, затмившая разум, постепенно угасала, сменившись сильным чувством стыда. Тяжесть и дрожь в теле, беспамятство и ритмичные движения заставляли Инхо чувствовать себя озабоченным мальчишкой. Он взвыл, пытаясь отогнать эти мысли, и снова прижался к теплой ткани. В тишине комнаты послышался стон, обреченный и до ужаса стыдливый. Он не мог перестать винить себя за свои постыдные желания, которые удовлетворял только так, со случайно оказавшейся у него вещью Кихуна в руках. Эта кофта была одновременно благословением и проклятием, открывшим портал в ад прямиком к его непристойным похотливым мечтам. В груди ныло от смешения теплого наслаждения со скользким и холодным осадком стыда. Глаза, привыкшие к темноте, быстро нашли пачку салфеток. Пока руки стирали липкие следы блаженства, Инхо очень жалел, что не мог также просто стереть с себя угрызения совести. Стерильная палата, едкий запах медикаментов, тихий писк аппаратуры и жесткий пластиковый стул стали новым местом жительства Кихуна. Холодный свет, под которым лицо Санву казалось мертвенно-бледным, слепил, но Кихун все еще смотрел, как будто если закроет глаза, последняя связь с реальностью оборвется, поэтому он терпеливо наблюдал, стараясь не моргать вовсе, ведь с каждым разом веки становились все тяжелее. Капельница, впившаяся острой иглой в руку, выглядела так, словно высасывала из Санву последние остатки жизни. Кихун вернулся из приемного отделения с двумя стаканчиками гадкого растворимого кофе, но, только переступив порог, он понял, что купил два по привычке. Напитки остались нетронутыми, забытыми на подоконнике. Кихун не мог ни пить, ни есть, а Санву… он, ну, тоже не в состоянии. В уголках глаз снова начала собираться влага. Кихун старается как можно тише сесть рядом, но стул все равно издает противный лязг. Кожа Санву просвечивается, вены отчетливо видны на руках, а темные круги под глазами, которые и так редко покидали сосредоточенное лицо, теперь стали еще темнее. Он спит, но каждый раз думать, что не проснется, ужасно страшно. Очки лежат без дела на тумбочке рядом. На одном из стекол паутинкой расползлась трещина. Дужка измазана чем-то темным, Кихуну не хочется знать, что это на самом деле. Без этого аксессуара Санву выглядит другим, менее похожим на серьезного, вечно анализирующего человека. Менее похожим на его Санву. Кихун скучает по презрительным взглядам из-под оправы очков.  — Санву... — голос сорвался на шепот. — Проснись, пожалуйста. Мне нужно... нужно сказать тебе. — Он замолчал, собираясь с мыслями, с духом. — Ты был прав. Во всем. Я вел себя как идиот. На трассе, в тот день... Я поставил тебя под удар. Буквально. Кихун придвинулся ближе, всхлипнул, отчаянно хватаясь за бледную руку, сжал, надеясь на ответное прикосновение. — Я не могу потерять тебя, не из-за такой глупости, не из-за моей тупости... — Слезы снова навернулись на глаза, но он сжал зубы. — Я клянусь... если ты очнешься... Я научусь думать. Думать не только о своем упрямстве и... прошлом. О команде. О тебе. Ответа так и не последовало. Холодный пот скатился по спине, все поплыло, ресницы начали слипаться, а из глаз хлынули предательские слезы. Губы сжаты в плотную линию, вкус горечи во рту смешался с солью на языке. Кихун взвыл, закрывая лицо руками. Только вот, какой был в этом смысл, Санву все равно не увидит его слез. Он никчемный, отвратительный, и… чувствует, как кто-то аккуратно убирает его руки от лица. — Тише... — шепчет Инхо, мягко удерживая руки Кихуна в своих. — Это не твоя вина. Кихун не знает, что ответить, новый всхлип вырывается из него. Глаза все еще на мокром месте. Невозможно решить, что более унизительно: находиться в таком состоянии или быть тем, кого утешает Инхо. Он не достоин этих слов, не от него и не от кого-либо еще. Инхо проводит большим пальцем по щеке, стирая влажные дорожки, и шепчет что-то успокаивающее. Кихун не может разобрать слова из-за подступающего чувства вины. Он лишь трет нос рукавом, издавая очередной рваный вздох. Кихун все же пытается что-то сказать, но губы трясутся, а язык заплетается, получается сдавленный лепет. — Не нужно... — от тона, пропитанного такой искренней нежностью, у Кихуна сжимается сердце. Инхо бережно убирает челку Кихуна назад, гладит рукой по затылку.  Хватка усиливается, Инхо выпрямляется, дергает за волосы, заставляя запрокинуть голову.  — Мы оба знаем, в чем ты виноват. Инхо указывает на себя и ухмыляется, теперь он не просто стоит рядом, он нависает над Кихуном тяжелой тенью. Отпускает и подходит к кровати Санву. — Мне нравится, как ты разрушаешь все вокруг. Сначала меня... — он кивает в сторону больного, и его улыбка становится шире, — теперь Санву... — голос понизился до интимного шепота, когда Инхо снова оказался рядом и выдохнул в ухо: — Когда твоя очередь разрушаться? Он делает паузу, давая Кихуну ответить, вглядывается в испуганные глаза. Лицо искажает кривая улыбка. — Или мне нужно помочь? Зрачки Инхо сужаются до маленьких невидимых точек, но чем чаще он моргает, тем быстрее эти черные точки расползаются по глазному яблоку. Первые черные капли стекают по щекам, оставляя темные разводы и скатываются вниз по подбородку. С каждым новым взмахом ресниц слизь становится гуще и пузырится во внутренних уголках глаз. — Нет, нет, нет... — лицо Кихуна искажает ужас, он вскрикивает и снова закрывается руками, — только не снова! Однако Инхо перехватывает и рывком отдирает его руки от лица. Кихун не в силах выдержать еще один изощренный кошмар, пытается спастись, плотно зажмуривая глаза и отворачивая голову. — Почему ты не смотришь на меня, мой мальчик? — чужая рука грубо обхватывает подбородок, сжимает скользкими пальцами щеки. Кихун чувствует, как черная слизь пачкает лицо. Голос рядом — требовательный: — Я хочу полюбоваться твоим лицом. Кихун не видит, но чувствует чужое дыхание на своем лице. Инхо насильно поворачивает его голову к себе, выдыхает в губы: — Посмотри на меня. Кихун вздрагивает, отчаянно мотает головой и протестующе мычит, чтобы отогнать наваждение. Пальцы впиваются в кожу, сжимают челюсть сильнее, он ощущает низкие вибрации, похожие на рык, быстро растворяющиеся в бульканье и кряхтении. Кихун зажмуривается до разноцветных пятен перед глазами, вжимается в жестокий стул. Пластик скрипит под тяжестью тела. Когда липкие ощущения исчезают, звук становится похож на тяжелый вздох. С кровати слышится шорох, Кихун мгновенно распахивает глаза. — Мх… где я? — хрипит Санву, осматривая больничную палату. Взгляд блуждает по белым стенам, ровно гудящим мониторам и останавливается на Кихуне. На бледном лице постепенно появляется напряжение. Санву щурится, трогает царапину на щеке и разбитую губу, случайно задевая датчик, прикрепленный к пальцу. — Санву! Ты очнулся! — слишком громко раздается рядом. Санву кривится и трет висок. Кихун наклоняется ближе, хочет обнять, на мгновение позволяет себе забыть о нависающей над ним вине. Санву наконец-то пришел в себя, с ним все хорошо, и Кихун уже касается его плеча. Санву отшатывается и сбрасывает руку, хмурится на человека нагло нарушившего его личное пространство. Когда он понимает, что Кихун не разделяет его недоумение, четко произносит: — Кто ты? Кихун охает, он знает этот взгляд, холодный и отстраненный, обычно направленный на незнакомых, но в добавлении к этому глаза сужаются в неприязни. Он очень не нравится Санву. Это не его Санву. Либо он его не помнит, либо они… во сне. Последний вариант Кихун считает более логичным после Инхо, истекающего какой-то дрянью. Движения и само поведение Санву выглядят неестественными. Остается только ждать. Глаза снова закрываются. Стул скрипит, Кихун, сосредоточенный на возвращении в реальность, откидывает голову назад и ударяется головой о стену, шипит, но глаза не открывает. — Что ты делаешь? — Санву скептично поднимает бровь, наблюдая за этим странным поведением. Со стороны кровати слышен шорох одеяла, шипение и ничего больше. Кихун старается сосредоточиться на своих ощущениях, но сколько бы он ни пытался проснуться, этого не происходит, а Санву на удивление ведет себя очень спокойно для того, кто может в любой момент начать сворачивать себе шею. — Стой… — шепчет Кихун, приоткрывая один глаз, — ты ничего не хочешь сделать? — он видит Санву, который смотрит на него так, как обычно смотрел бы на его очередную нелепую выходку. — Не-ет... — протягивает Санву, голос смешивается с гулом подключенного к нему аппарата. — Точно? — осторожно спрашивает Кихун и отодвигается, готовый в любой момент снова зажмуриться. Санву хмурится, вглядываясь в лицо напротив, оценивает Кихуна на признак сумасшествия. Кихун же настолько напуган, что дрожит под изучающим взглядом, закрывает половину лица рукой так, что между пальцами виден только один глаз. — Ладно, ты прав, — свободная от датчиков рука поднимается, Кихун взвизгивает и вжимается в кресло. Санву закатывает на это глаза и подцепляет пальцами оправу очков, — так намного лучше. Очки на своем законном месте, линзы бликуют из-за яркого холодного света ламп. Санву моргает, пристально рассматривая кардиограмму через замыленные стекла. — И все? — осторожно спрашивает Кихун, вздрагивая, когда Санву снимает очки, чтобы протереть. Даже когда Кихун указывает на шею, Санву не начинает ломать себе кости, только качает головой и раздраженно произносит: — Боже, Кихун, что с тобой снова не так? Вечно ты на себя все внимание перетягиваешь. Потеря памяти оказывается фарсом. Кихун все испортил своими вечными кошмарами и страхом. Сам Кихун наконец-то выдыхает, испытывая невероятное облегчение, смотря на живого и относительно здорового Санву. Он все еще очень беспокоится и расспрашивает о самочувствии, на что в ответ слышит сдержанное "терпимо". Кихун много говорит о команде и совсем не говорит о том, как они оказались в больнице, пока Санву сам не спрашивает об этом. Голос становится тише, настолько, что Санву приходится напрягать слух, чтобы разобрать этот сбивчивый шепот, а все потому, что Кихун знает, какая будет реакция. — Мх... — губы искривляются отвращением, как будто во рту что-то горькое, Санву выплевывает ядовитым тоном, — Инхо… — Ну, не надо на меня так смотреть… — Кихун улыбается, но смешок звучит как-то печально и виновато, — будто лучше бы ты умер. Санву отводит взгляд, поправляя очки. Ему нужно переварить аварию и в особенности Инхо. Лицо мрачнеет, когда он отворачивается и задумчиво смотрит в окно. Кихун, чувствительный к переменам настроения, хватает его за руку и прижимает её к своей груди, на что Санву удивленно поднимает брови, виноватое выражение лица вводит его в ступор. — Клянусь, я буду гонщиком. Твоим гонщиком. Только... – Голос снова дрогнул. – Только дай мне шанс это доказать. Пожалуйста... Взгляд Санву смягчается, но он не верит ни единому слову, исходящему из этого безответственного рта. Они оба знают, сколько бы последних шансов ни было, Кихун всегда найдет весомую причину нарушить обещание. — Кихун… — Санву хочет упрекнуть, но сейчас Кихун смотрит так виновато, что на секунду он разрешает себе поверить, — как же ты страдал. Санву притягивает Кихуна ближе, позволяя ему рвано выдохнуть в свое плечо. Кихун аккуратно обвивает руки вокруг Санву, но скрип двери заставляет их обернуться. — Инхо… — выдыхает Кихун и отрывается от Санву, нервно поправляя помятую толстовку. Инхо наблюдал со стороны. Он стоял в дверях, не решаясь войти, и видел, как Кихун склонился над Санву, видел напряженную линию его спины, слышал сдавленные звуки, доносившиеся из палаты. Тишину прервал болезненный стон. Санву схватился за голову, неестественно согнувшись. Вспышка боли исказила лицо, заставила зажмуриться. — Кихун… — прошипел Санву и дотянувшись до руки Кихуна, сжал её, — мне нехорошо. — Что с тобой?! — Кихун тут же обернулся. Слова вырвались из его груди с такой силой, что эхо прокатилось по больничной палате. Он не мог поверить. Глаза Санву, только что яркие и полные жизни, сейчас были тусклыми из-за внезапного приступа боли. Рука, которая придерживала голову, дрожала. — Скорейшего выздоровления, — произнес Инхо, закрывая за собой дверь. Осознание резануло с новой силой, острой и унизительной. Ему не было там места. Он видел не просто заботу – он видел любовь. Глубокую, преданную, отчаянную. Ту любовь, которая рождается в годах партнерства, в общих победах и поражениях, в безоговорочной поддержке. Любовь, которой у него с Кихуном никогда не было и, видимо, не будет. — "Любить тебя..." — эхо его собственного шепота в машине билось о ребра. Любить того, чье сердце навеки отдано другому, даже если этот другой на грани жизни и смерти. Каждый взгляд Кихуна на Санву, каждый его сдавленный стон отдавался тупой болью в голове. Инхо отвернулся, упираясь взглядом в холодную стену коридора, чувствуя, как горечь поднимается комком в горле. Кофта... тот нелепый, жалкий порыв в машине и не только... Тот самый запах Кихуна, вплетенный в ткань, еще живой в памяти, был издевкой. Все это казалось ему теперь постыдным. Он был чужим на этом пиру страданий и преданности. Чужим в истории, где главными героями были Кихун и Санву, а он – лишь антагонист, невольный катализатор трагедии. Рука сама потянулась к карману, где лежали ключи от машины. Он не мог здесь оставаться. Каждая минута напоминала ему о его месте – за гранью этого священного для Кихуна круга. Слезные обещания, адресованные не ему, эхом отдавались в сознании, раздирали израненное сердце снова и снова. Инхо сделал шаг к выходу, затем еще один. Сердце сжималось от боли и горького осознания. Его четвертый вариант, его безоговорочный выбор – любить Кихуна без надежды – был не романтичной трагедией, а бесконечной, изматывающей пыткой. И самым страшным было то, что даже сейчас, видя эту боль, эту любовь к другому, он не мог заставить себя выбрать что-то иное. Эта преданность была как-то связана с нежеланием исцеляться, ведь боль, которую он чувствует, — единственная связь с тем, что уже никогда не вернуть. Инхо был обречен идти по этому пути, даже если он вел в никуда, даже если единственной наградой были чужие слезы и запах забытой кофты. Он просто... не умел по-другому. Дверь со щелчком захлопнулась. Кихун обернулся на звук и закусил губу, сердце в груди сжалось, облилось кровью и жидкостью, которой истекал кошмарный Инхо. — Итак, — Санву прочистил горло, лицо приобрело свою обычную сосредоточенность, — продолжим. — Он поправил съехавшие на кончик носа очки, — на чем мы остановились? Пара глаз уставилась на Санву в недоумении. Кихун лихорадочно осматривал его. Но как бы пристально он ни смотрел, никаких следов боли на непроницаемом лице напротив не было, только бровь приподнялась в немом вопросе. — Ты что, притворялся, чтобы он ушел?! — Кихун был настолько потрясен отсутствием совести, что, сам того не замечая, сжал руку Санву, так что заставил его поморщиться. — Очевидно, — как факт констатировал Санву, вынимая свою ладонь из хватки Кихуна. Он облокотился на подушку и сделал вид, будто ничего из ряда вон выходящего не произошло. — Почему ты так спокойно об этом говоришь?! — выпалил Кихун, поднимаясь со стула. Он двинулся ближе, чтобы лучше разглядеть этого черствого человека. В такие моменты даже он сомневался в том, что у его лучшего друга в груди сердце, а не четко работающий механизм, лишивший его эмпатии, совести и всех важных для обычного человека чувств. — Потому что мы это уже проходили, Кихун, — Санву указал на дверь, подразумевая Инхо, — и ничем хорошим оно не закончилось. — Он понизил тон и строго посмотрел Кихуну в глаза, — а я не хочу смотреть, как ты будешь убиваться еще несколько лет. Что-то нечленораздельное закончилось раздраженным мычанием. Кихун хотел сказать все, что думает о Санву в данный момент, но сдержался, ведь прекрасно помнил, чем в прошлый раз закончилась подобная ссора. В груди поселилась пустота, в которой сейчас неприятно перекатывалось чувство беспомощной тоски. Оно преследовало давно, только сейчас Кихун выбрал бежать, но не от Инхо, а за ним. — Подожди, — тон смягчился, стоило Кихуну повернуться к двери, — ты уверен, что хочешь этого? В ответ — нервный кивок, не оборачиваясь. Плечи напряглись, а рука застыла на ручке двери. Кихун ждал упрека или ругани, но Санву лишь хмыкнул, закрывая глаза. Для дрожащих рук дверь на удивление легко поддалась. Различие между спокойной атмосферой больничной палаты и шумным коридором приемного отделения было колоссальным. Повсюду напряжение. Снующие санитары, настойчивый гул приглушенных разговоров, щелканье клавиатуры, шуршание бумаг, скрип каталок. Шум пронзают отдельные, резкие звуки: отрывистый вызов пациента по громкой связи, сдержанный стон за ширмой, резкий кашель, плач испуганного ребенка. Кихун рванул вперед, пробираясь между людей к лестнице. Потертые бетонные ступеньки норовили зацепиться за кроссовки, но перила исправно выполняли свою функцию, удерживая Кихуна от падения. Он обогнул очередь около стойки регистрации, специфический запах хлорки и антисептика здесь был не таким явным. Кихун беспомощно вертел головой, вглядываясь в незнакомые лица, но и на первом этаже Инхо не оказалось. От мысли о том, что он не успеет, сердце заныло, он раздраженно выдохнул, отмахиваясь от этого ощущения, и ринулся к выходу. Массивные дверные блоки показались вдалеке. Кихун уже заметил знакомую фигуру, когда столкнулся с девушкой в белом халате, быстро идущей по своим делам с сосредоточенным, профессиональным видом и папкой в руках. Медсестра чуть не упала, Кихун успел подхватить её, но вскрик и бумаги, разлетевшиеся по всему коридору, он проигнорировал. В замедленной съемке Инхо толкнул дверь и переступил через порог клиники, слишком быстро исчезая в проеме. Когда Кихун выбежал следом, он уже спустился по ступенькам вниз и направлялся к парковке. — Инхо! — Кихун крикнул, а внутри молился, что его не проигнорируют, — Инхо, подожди! Инхо замедлился, потом остановился и нерешительно обернулся. Кихун видел, как он сначала искал источник звука, а когда нашел, удивленно приподнял брови. Кихун неловко улыбнулся и направился к нему. Как бы ни было страшно, Инхо совсем не выглядел так, как рисовали его самые жуткие кошмары. Никакой ненависти, искажающей лицо. Из глаз не текла черная вязкая слизь, вместо этого — спокойствие и едва уловимая тоска. В его облике было нечто иное, нечто, что заставляло сердце сжиматься не от страха, а от странной, необъяснимой печали. Инхо не пошел навстречу, а просто остался ждать. Ветер трепал его волосы, на лице было спокойствие, такое глубокое, что казалось, оно поглотило все остальные эмоции. Но под этим спокойствием, как тонкая, едва заметная трещина на гладком стекле, таилась боль. Кихун почувствовал себя невероятно маленьким и беззащитным. Он остановился, стараясь отдышаться, глядя в печальные глаза. Заметив смятение Инхо, ободряюще кивнул, слабо улыбнувшись. Раньше, в состоянии аффекта, в пылу эмоций, их взаимодействие давалось легче. Но сейчас, на трезвую голову, присутствие Инхо повергло в ужас. Особенно смущали мысли, что он, вопреки всему, не остался равнодушен и помог. — Я хотел сказать тебе спасибо за… — Кихун замялся, голос предательски дрожал, он нервно крутил в руках зажигалку, которую доставал всегда, когда начинал переживать, — за Санву… Инхо смотрел на дрожащие пальцы и на вещь, подтверждающую никотиновую зависимость. В сознании лениво и тепло прокатилось воспоминание, как Кихун прятал пачку сигарет в своем шкафчике, в том числе и от него. Как клялся, что бросит, но через день снова пах сигаретным дымом. — С ним… — выдавил из себя наконец Инхо, — все хорошо?  Он очень хотел узнать, как себя чувствует Кихун, но сейчас вестись на поводу у своих чувств, а не спросить про состояние того, кто пострадал больше всех, казалось очень неправильным и эгоистичным. — Да, — выпалил Кихун слишком резко, зажигалка в руках щелкнула. Он подумал про равнодушное лицо Санву, только что разыгравшего спектакль, и протянул тише, — ему уже лучше… Краешек губ Инхо приподнялся в улыбке, но не от облегчения за Санву, а от того, что Кихун постепенно начал успокаиваться. Уже через мгновение Инхо почувствовал вибрацию в левом кармане джинс, а следом — трель звонка. — Извини, — приглушенный и уставший тон, но, доставая телефон, Инхо возненавидел всех людей, которые были когда-либо причастны к разработке этого устройства. — Оу, ничего, — робкая, понимающая улыбка и выдох облегчения послышался от Кихуна, — мне тоже нужно идти. — Он махнул рукой за спину, указывая на больницу, и продолжил, смотря в глаза напротив, — и спасибо еще раз, не знаю, что бы я без тебя делал. Инхо кивнул, скользя печальным взглядом по уходящему Кихуну. Частичка чего-то теплого и светлого опять ускользала от него, но в этот раз она подлетела намного ближе, чем обычно.  Кихун остановился около входа с сигаретой в руках, но, заметив чужой взгляд, смутился, заталкивая пачку обратно в карман, как будто Инхо все еще мог отчитать его за эту вредную привычку.  В груди Инхо тоска боролась с нежностью, когда он наконец-то ответил на звонок. — Алло, Инхо, — голос, полный жизни и веселья, очень раздражал. — Я тебя ненавижу… — И я тебя люблю, — весело протягивает Гон Ю, шумно выдыхая в трубку. — Ты приедешь новый спорткар смотреть или как? — Иди к черту, — цедит Инхо. Слова выходят медленно и четко, в каждом слоге слышна сталь, готовая вонзиться в цель.