Никто не умрёт, кроме тебя.

«Вина — это тяжесть, которую мы несём, даже когда никто не видит, что она у нас в руках.» — Джонатан Карролл Сеул, 6 мая 2005 года. Скрип ступеней отдавался эхом в бетонных стенах. Чон Джиён, прижимая к груди плюшевого кролика с оторванным ухом, осторожно ступала вниз, чувствуя, как сырой воздух подвала тянется к её лицу холодными пальцами. За её спиной слышался лёгкий смех — не громкий, скорее довольный, неестественно счастливый. – Быстрее, — настаивала Су Мин, оглядываясь через плечо с тем самым выражением, что Джиён так давно заметила: смесь нетерпения и облегчения. – Я хочу тебе кое-что показать. Ты… ты поймёшь. Джиён глубоко вздохнула. Ей было десять. Но она чувствовала вещи. Чувствовала сильнее, чем взрослые. Она замечала, когда люди врут. Она понимала, когда им больно, даже если они улыбались. И сейчас, в этом тусклом, пыльном свете, струящемся от одинокой лампочки на проводе, Су Мин не просто улыбалась — она сжимала зубы, чтобы не закричать. Дом подруги был старым. Слишком большим для семьи из трёх человек. Джиён всегда казался он чужим, пропитанным запахом лекарств, плесени и невыговоренных слов. Здесь не было фотографий. На стенах — только голые гвозди, как следы от выдранной кожи. Её родители редко выходили из своей комнаты. А когда выходили — не смотрели дочери в глаза. – Ты ведь моя подруга, правда? — спросила Су Мин, и в её голосе на миг дрогнула неуверенность, как трещина в стекле. – Ты не бросишь меня… как все? Она говорила быстро. Слишком быстро. Су Мин вообще говорила странно: оборванно, будто каждое слово было иглой, которую она вживляла себе под кожу. – Конечно, не брошу, — Джиён сжала её ладонь. Она была тонкой, сухой, словно из бумаги. Су Мин метнулась вперёд обгоняя подругу — её босые пятки мягко шлёпали по бетону. Она взмахнула рукой, щёлкнув выключателем на стене. Свет ударил резко, без предупреждения, вспыхнув белёсым, безжизненным светом старой люминесцентной лампы. Джиён зажмурилась, заслонив лицо плюшевым кроликом, как щитом. От слепоты в глазах заплясали чёрные пятна, будто что-то копошилось в зрачках. Свет был слишком ярким для подвала, в котором не должно было быть света вовсе. – Уже почти, — пробормотала подруга, но голос её стал глуше, тусклее. Она повернулась и странно улыбнулась — уголки губ вверх, но глаза... пустые, без движения. Как у куклы. Когда Джиён опустила руки, перед ней открылся просторный подвал. Не захламлённый, как у дедушки, не заброшенный, как в фильмах. Здесь было чисто. Слишком чисто. Как в больнице. Гладкий бетонный пол, белые пластиковые занавески, металлический стол с хирургическими инструментами, сложенными в пугающей симметрии. Пинцеты, зажимы, шприцы, скальпели — все вымыты, отполированы, как в операционной. И — запах. Не плесени. Химии. Силикона. Латекса. Страха. – Ты ведь хотела узнать, почему мне всегда больно, — сказала Су Мин. Она подошла к двери в дальней стене, обитой металлическими листами, и медленно её распахнула. За дверью — другое помещение. Меньше. Гораздо темнее. Там стояли два стула. На них — её родители. Джиён застыла. Лицо матери было искривлено, как будто замерло в последнем, пронзённом крике, но звука не было. Рот раскрыт слишком широко — туда, как в сломанный кукольный механизм, кто-то грубо вдавил белую, пенящуюся массу. Силикон вспух, вытек на подбородок, затёк за шею. Верхняя губа была вздута — будто её пытались «скорректировать» уже после смерти. От красоты, которую она носила в прошлом, осталась только гротескная тень: изломанные скулы, тень татуажа на бровях, распухшие веки. Челюсть, как у фарфоровой куклы, которой вырвали шарнир. Она когда-то была моделью. Это знала даже Джиён. Листала журналы в лавке, на обложке — женщина с прозрачной кожей и высокими скулами, похожая на бабочку. Только сейчас у этой бабочки оторваны крылья. Отец сидел рядом, наклонённый вперёд. Его голова была побрита, лоб натянут — так, что веки почти не смыкались. Глаза открыты. Не глядят. Белки в паутинках лопнувших сосудов. Лицо будто вылеплено заново — щеки подколоты, губы припухшие, нос — узкий, как из рекламы ринопластики. Но всё это было неестественно — лицо казалось... неживым, и не потому, что он был мёртв, а потому что из него ушла личность. Маска. Отец был пластическим хирургом. Профессором. О нём писали. Он любил идеальные симметрии. В детстве он дарил Су Мин анатомические модели из стекла и пластика — «для понимания форм», говорил. У него была привычка поправлять воротник в зеркале — один и тот же жест, до щелчка. Теперь его воротник перекошен, пятно засохшей крови на лацкане. Джиён выронила зайца — он упал с глухим стуком, скулящим отголоском прокатился по бетону и замер. Одно ушко свернулось, как обгоревший лепесток. Рука сама закрыла рот, чтобы не закричать. Горло защипало, будто она наглоталась воды из ванной — той самой, где мама когда-то мыла ей волосы и тихо пела, не глядя в глаза. Её сердце вгрызлось в грудь, колотилось, как пойманная в банку бабочка. Она не могла понять сразу — не могла поверить. Хотела — и не хотела видеть. – Видишь? – голос Су Мин звучал приглушённо, но будто насквозь счастливый. – Теперь ты понимаешь, почему мне больно. Почему мне нельзя улыбаться. Её лицо — прежнее, мягкое, даже красивое в своём подростковом угловатом изяществе — было теперь странным, почти безжизненным. Как будто с неё сняли слой кожи, оставив только выражение. Подруга стояла у двери, вытянув руки, как актриса в школьной пьесе. Только сцена — была настоящей. И зритель — только один. Джиён шагнула назад — один шаг, другой. Глаза не могли оторваться от стульев. От фигур, что сидели в скованной позе. Они не падали — были привязаны. Ленты телесного скотча, изоленты, бинты — всё слиплось, затвердело, стало частью тел. Мать. Отец. Губы матери были натянуты в невозможной, вымученной ухмылке. Из уголков рта сочился силикон — он застыл пузырями, как мыльная пена, запёкся на щеках. Её глаза были выколоты. Не ножом — нет. Аккуратно выдавлены. На месте зрачков — пуговицы. Белые, с четырьмя отверстиями. Аккуратно пришиты чёрной ниткой — по кругу, как у куклы. Как будто кто-то захотел «починить». – Я научилась шить в прошлом году, — хвастливо прошептала Су Мин. – Мы делали мягкие игрушки. Но учитель сказал, что я слишком сильно натягиваю нить. Она засмеялась. Очень тихо. Как будто сказала глупость. Отец сидел, согнувшись, как манекен, забытый в витрине. Его грудь — вскрыта. Скелет обнажён, но не кровью, а белыми нитями, хирургическим швом. Всё расчленено и аккуратно собрано снова, как анатомическая модель. Там, где было сердце, — пустота. В прямом смысле. В груди зияло отверстие, до которого можно было дотянуться рукой. А в руках у него — то самое, что, наверное, было сердцем: белая силиконовая масса, застывшая, покрытая отпечатками пальцев. Он держал её, как подарок. – Он говорил, что я несовершенна, — почти ласково произнесла Су Мин. – Что у меня асимметрия нижней челюсти. Что нос слишком «азиатский». Что генетика подвела. Она вдруг подошла ближе, схватила Джиён за плечи. Тонкие пальцы обожгли. Джиён вздрогнула, попыталась вырваться, но подруга держала крепко. – Ты ведь меня не бросишь, да? Ты же не такая, как они? — в голосе дрожала острая, ломкая мольба, как стёклышко в руке. – Ты не скажешь, что я больная. Не убежишь. Только не сейчас. Джиён толкнула её. Не сильно. Порывисто. Как ребёнок, пугающийся пчелы. Но Су Мин не устояла. Упала на спину, и что-то хрустнуло — может, в её спине, может, в воздухе. Она не вскрикнула. Только выдохнула резко, с каким-то болезненным изумлением. Будто впервые кто-то осмелился её коснуться не нежно. Но девочка уже неслась к лестнице, будто её втянуло туда само здание. Она слышала, как босые ноги Су Мин шлёпают по бетону, и это было ужаснее любого крика. Слишком близко. Слишком быстро. Свет снова мигал — как предупреждение, как попытка стереть всё увиденное. Но Джиён видела. И вспоминала. Пластиковые перчатки на полу — голубые, как в стоматологической клинике, в которую водила её мама после школы. Тогда пахло мятой. А здесь — жгло в ноздрях химией, которой отмывали полы после операций. Девочка начала плакать. Не тихо, не сдержанно, как это делают взрослые. А громко, с хрипами, срывая дыхание. Сопли тянулись из носа, слюна стекала по подбородку, и каждое всхлипывание било ей в уши, как выстрел. Она перескакивала через ступени, как могла, на полусогнутых ногах, сбиваясь, хватаясь за бетонные стены, за проржавевшие перила, у которых облупилась краска. «Ты ж девочка у нас умная. Осторожной будь, слышишь? Не доверяй никому, кто странно смотрит. Кто как будто весь внутри скрипит», — голос дяди всплыл в голове. Он всегда говорил странно, тихо, но в этих словах тогда было что-то особенное. Сквозь запах табака и старого свитера, которым он накрывал её, когда она засыпала в его лавке. Тогда она не поняла. А сейчас — поняла.