Никто не умрёт, кроме тебя.

Сеул, 16 июня 2020 года.

Серый Hyundai Avante с трудом продирался сквозь плотный поток машин у южных ворот женской тюрьмы Йондок. Джиён крепко сжимала руль в кожаных перчатках, не столько от холода, сколько от напряжения. Внутри гудело - слабая, но назойливая боль от нехватки сна и пережитого кофе. Живот неприятно сжимался, как в день первого телеэфира. Только теперь она ехала не освещать новость, а столкнуться с прошлым, которое пыталась забыть. На пассажирском сиденье Пак Сохи спокойно листала планшет. Каждое движение - точное, как у хирурга. Брови немного нахмурены, губы сжаты. Ни одного лишнего звука. Новости мелькали в заголовках: «Дело Чон Су Мин: преступление, тень семьи, реабилитация», «Освобождение по программе - шанс или угроза?». - Уже собираются, - сказала Джиён, кивнув на толпу журналистов у главного входа. Сохи подняла голову, одновременно снимая очки - чётко, в одном плавном движении. Она отложила планшет, выключив экран, и убрала его в кожаную сумку серо-песочного цвета, как всегда аккуратно, будто и сам процесс был ритуалом. Щелчок замка прозвучал громко в тишине салона. - Похоже, камеры уже настроили, - сказала она сдержанным, почти бесцветным голосом, как будто комментировала погоду, а не приближающееся интервью с женщиной, пережившей ад и погрузившей в него других. На ней был серый жакет с высоким воротом и строгие чёрные брюки - ничего лишнего. Волосы собраны в гладкий пучок. Даже её дыхание было размеренным, почти искусственно замедленным. Так Сохи дышала в ситуациях, когда нужно было быть идеальной - не для себя, а для других. Джиён снова уставилась на дорогу. Руки крепко сжимали руль, кожа перчаток скрипела. Машина резко рванула с места, зачерпнув колесами воду из недавнего ливня. Серая машина описала узкую дугу и встала вплотную к воротам тюрьмы Йондок. Камеры обернулись, как головы хищников. Несколько журналистов отскочили, один ударил по капоту ладонью. - Осторожнее, черт побери! - раздалось с улицы. Джиён не ответила. Она сняла руки с руля, вдохнула резко - шумно, почти как в телеэфире. Её движения были быстрыми, нервными: открыть дверь, резко откинуть волосы, шагнуть в день, который она ждала и боялась с одинаковой силой. Сохи вышла из машины тише. Дверь закрылась за ней с аккуратным чпоньк, как закрываются шкафчики с медицинскими препаратами. Она поправила ворот серого жакета, достала бейдж из внутреннего кармана, убедившись, что пластиковая поверхность не заляпана. На её лицевом кармане лежала идеально выверенная складка - она следила за такими вещами. Даже сейчас, даже здесь. - Не повредила ни одного журналиста. Уже прогресс, - заметила Сохи, не глядя на Джиён. - Могла бы и раздавить. Был бы резонанс. - Джиён щурилась, оценивая скопление людей у проходной. - Заголовок дня: "Журналистка чуть не сбила коллег, приехав к бывшей подруге-убийце." Сохи на это ничего не ответила. Вместо слов - взгляд. Прямой, тихий, утомлённо-врачебный. Такой, каким она смотрела на пациентов с посттравматическим синдромом: не осуждая, но и не успокаивая. Жёлтый пластик пропуска хрустнул в пальцах Джиён, когда она сунула бейдж в прорезь. Он чуть дрожал - от влажности или от дрожи её рук, Сохи точно знала, но ничего не сказала. Охранник, мужчина лет сорока с вмятиной от очков на переносице, смотрел на них как на запоздавших к ужину гостей - с усталостью, в которой слышался намёк на раздражение. - У нас регистрация к девяти ноль-ноль, - пробормотал он, сканируя бейдж Джиён, но, увидев её фамилию, тут же выпрямился. - Вы к Чон Су Мин. Комната допросов четыре. Подпишите у стенда. Сохи коротко кивнула, доставая свою тонкую ручку с гравировкой "For clarity and compassion". У неё была привычка использовать именно эту, гелевая, синяя - как будто чернила могли усмирить хаос. Джиён лишь встала позади Сохи, засунув руки в карманы чёрного пальто. Оно промокло по краям, внизу темнело от воды, и ткань налипала на голенища ботильонов. Изредка она бросала взгляды на руку Сохи - та уверенно и чётко выводила буквы на регистрационной бумаге, как хирург подписывает заключение. Девушка опустила взгляд. Колготки цвета дымчатого кофе были в затяжках - три, нет, четыре. На правой щиколотке, чуть ниже края пальто, белел пластырь с детским рисунком. В аптеке не было других - только набор с мультипликационными зайцами, и Джиён раздражённо выбрала его. Пятка саднила: каблуки, которые она не носила почти полгода, врезались в кожу ещё в кафе. Но теперь назад пути не было. И туфли - остроносые, лакированные - как будто из другого времени, из её телевизионного прошлого, тоже требовали стойкости. А ещё - воспоминаний. Когда-то, в возрасте десяти лет, она носила эти каблуки в руках. Су Мин тогда вытащила похожие из гардероба своей матери - лакированные, почти как у куклы. Они обе смеялись, надевали их по очереди и стучали каблуками по паркету в гостиной, где на стене висел единственный портрет женщины, похожей на фарфоровую куклу. - Всё, - сказала Сохи, выпрямившись. Она слегка кивнула охраннику, и жестом пригласила Джиён следовать за ней. Тот, лениво вернув планшет на стойку, проводил их взглядом, как проводник ночного поезда: без особого участия, но с профессиональной настороженностью. Коридор был тускло освещён, стерильный, как операционная - без окон, с серыми стенами и блеклым светом люминесцентных ламп, под которыми даже лица охранников казались масками. Возле комнаты допросов №4 стояли двое - один опирался на стену, перебирая ключи на массивной связке, другой - прямо и напряжённо, будто из бронзы. При виде двух женщин они немного оживились, но не нарушили границ - здесь каждое движение подчинялось уставу, и страх был не эмоцией, а нормой. Джиён шла второй. Каблуки ботильонов коротко и резко стучали по плитке, но с каждым шагом звук становился глуше, как будто её вела не дорога, а зыбкое воспоминание. Руки она сжала в кулаки - так сильно, что кожа побелела под перчатками. Голова кружилась. Прямо за этим поворотом - прошлое, от которого она бежала половину жизни. Паркет. Портрет женщины. Лакированные туфли с бантом. Мягкий голос Су Мин: «Смотри, теперь они не тронут меня». Их лица. Белые. Невозможно белые. Слишком гладкие. Слишком неподвижные. Силиконовые. - Джиён? - тихо, но ясно прозвучал голос Сохи, как щелчок по стеклу. Не вопрос - якорь. Пауза. Джиён кивнула - коротко, будто отмахнулась от призрака. Пак Сохи шла чуть впереди, как всегда - на полшага, не нарушая темп, но сохраняя дистанцию. Она почти не моргала. Дыхание ровное. В руке - тонкая тетрадь в серой обложке, без названия. Такой же, как у неё была в интернатуре, когда она впервые столкнулась с пациенткой, пережившей семейное насилие и назвавшей любовь «инъекцией боли». Сохи не смотрела по сторонам - только на дверь. Только на задачу. У неё была методика: объект, цель, путь. Это позволяло ей не чувствовать - не сейчас, когда рядом была Джиён, и когда за дверью их ждала Чон Су Мин, та, кто однажды показала десятилетней девочке кошмар под маской дружбы. Помещение встретило их тишиной и холодным светом. Узкий стол цвета выбеленного дуба, три одинаковых стула с металлическими ножками, камера наблюдения в углу, микрофоны, встроенные в потолочные панели - всё говорило о стандартизации, как в операционной. И всё же воздух здесь казался тяжелее, будто стены впитывали в себя слова, от которых хотелось отмахнуться. Джиён сделала шаг внутрь - и на секунду остановилась. Пусто. Су Мин не было. И именно в этой пустоте её тошнота отступила, отодвинулась, как прилив. На секунду. В животе разжалось. - Пока нет, - выдохнула она тихо, скорее себе. Сохи не ответила. Она медленно прошла к столу, положила серую тетрадь на край, села. Прямая спина, ладони сложены, взгляд - на дверь напротив. Манера выжидания врача у палаты с тяжёлым диагнозом: без ожиданий, но полностью готовая ко всему. Она даже не поправила волосы - они и так были идеально приглажены, как её речь, её шаг, её дыхание. Джиён не села сразу. Рука скользнула по спинке стула - пальцы в перчатке дрогнули. Она делала это рефлекторно: тактильная проверка пространства. Однажды, ещё в журналистской школе, преподаватель по судебной психологии сказал: «Те, кто пережили острое, трогают предметы, как будто убеждаются, что они настоящие». Щёлкнула дверь. Джиён вздрогнула. И почти сразу прокляла себя за это. Двое охранников ввели девушку. Она шла без сопротивления, руки скованы наручниками спереди, шаг медленный, но не тяжёлый. На ней была тюремная форма - светло-серая куртка, свободные штаны, номер на груди. Волосы - чёрные, неухоженные, но собраны в низкий хвост. Щёки впалые. Пальцы - тонкие, с выбеленными костяшками. Лицо - слишком спокойное. Чон Су Мин остановилась у стула, и на мгновение встретилась взглядом с Джиён. У девушки сжался желудок. Она не показала. Она тренировалась годами - держать лицо перед серийниками, насильниками, офицерами, матерями, потерявшими детей. Но этот взгляд - не был похож ни на один. В нём было узнавание. И лёгкое, еле заметное веселье. Как у ребёнка, который готов показать новую игрушку. - Могу сесть? - спокойно спросила Су Мин. Голос изменился: стал глубже, чуть хрипловатым, но в нём всё ещё слышалась та детская, смеющаяся интонация, с которой она когда-то говорила: «Теперь они не тронут меня». Джиён лишь попыталась выдать безразличие - движением почти театральным, механическим, - как будто диктофон, который она положила на стол, был просто частью реквизита. Sony, серебристый корпус, красный огонёк записи вспыхнул у края пластика, отражаясь в её зрачках. Этот диктофон был с ней на всех громких делах - от серийного убийцы из Ёнсана до расследования по делу «Голубой аптечки». Но впервые за много лет ей казалось, что пишет она не интервью, а своё собственное признание в слабости. Сохи, сидевшая по левую руку, без слов развернула тонкую тетрадь в серой мягкой обложке, разгладила страницу. Бумага была чуть шероховатая - корейская традиционная бумага, которую она выбирала нарочно, как якорь. Запах чернил, легкий, неуловимый, как дыхание в тишине. Ручка - всё та же. Глубокий синий цвет чернил всегда напоминал ей об интернатуре в Национальной психиатрической клинике, где пациенты называли свои страхи по имени, и каждый раз это выглядело как подвиг. - Имя, дата, состояние... - тихо проговорила она, не поднимая голову, вписывая в тетрадь первые строки. Её голос был ровным, отстранённым, но в нём чувствовалось что-то большее - методичная настойчивость, почти ритуальная. Она говорила так, как врачи говорят с тяжёлыми пациентами: не чтобы утешить, а чтобы построить мост. Даже взгляд её был направлен не на Су Мин, а в ту точку, где должна была зазвучать правда. Су Мин уселась, медленно, как человек, которого давно не просили чувствовать. Наручники с глухим звоном коснулись металла стула. Она оглядела комнату - быстро, с коротким вдохом - и задержалась на Джиён, словно пробуя взглядом вкус старой травмы. - Привет, Ённи, - сказала она, едва заметно склонив голову. Голос чуть охрипший, но ровный, будто не произошло ни пятнадцати лет тюрьмы, ни той комнаты с силиконовыми тенями. - Ты всё такая же. Только глаза стали... чёрствее. Джиён не ответила. Пальцы сжались в кулак под столом. «Не отвечай. Не вовлекайся. Это интервью.» - мысленно повторила она как мантру. Но в груди всё равно нарастала дрожь - незаметная снаружи, но слишком живая изнутри. Су Мин наклонилась вперёд, и в её взгляде появилось что-то узнаваемое. Детское. Искажённое, но она решила промолчать. Сохи подняла глаза. Взгляд у неё был прямой, но без агрессии - скорее профессиональный. Она отметила: ретроспективный перенос. Тестирование границ. Отражение боли - через игру в воспоминания. - Су Мин, вы готовы говорить о событиях, которые произошли в мае 2005 года? - её голос прозвучал как хруст льда в стакане. Ни угрозы, ни сочувствия. Только фокус. Она кивнула - чуть запоздало, будто слова Сохи пришли к ней сквозь толщу воды. Губы дрогнули, словно она хотела что-то добавить, но передумала. Под кожей на шее дернулась тонкая жила. Дрожь была слабой, почти незаметной, но Сохи зафиксировала её - как врач замечает микросимптомы, не требующие диагноза, но говорящие о многом. - С чего начался тот день? - повторила она чуть мягче и склонила голову, как делала с пациентами в первые минуты сессии: не давя, а предлагая говорить. Су Мин отвела взгляд, глядя куда-то в угол потолка, где лампа давала мутный, рассеянный свет. Её губы тронула едва заметная улыбка - та, что могла быть и памятью, и болью одновременно. - С запаха... - прошептала она. - Он стоял в доме ещё до того, как я открыла глаза. Запах нового клея, дешёвого лака, уксуса... и чего-то сладкого. Как у конфет, которыми мама пыталась отмыть запах спирта. Пауза. - Я проснулась рано. Раньше всех. Это было важно. В тот день всё должно было быть... идеально. - Она провела пальцами по шву на манжете тюремной куртки, словно проверяла его ровность. - Я вымыла волосы, как она учила. Расчесала их назад. Надела школьную форму, даже туфли почистила - они были лакированные, с бантом. Почти как у куклы, помнишь? Взгляд её скользнул к Джиён. Та не ответила. Сидела неподвижно, будто встроенная в интерьер. На лице - ничего. Но Сохи заметила, как её плечи чуть напряглись, а пальцы под столом снова легли в кулак. Су Мин не ждала ответа. Она вернулась к воспоминанию, как актриса к монологу, тщательно подбирая интонации. - Я поставила завтрак на стол. Для папы - рис с овощами, как он любил. Для мамы - кофе с солью. Она верила, что так уходит горечь. - Она наклонилась вперёд. - Я хотела, чтобы они проснулись и увидели, как всё красиво. Чтобы сказали, что я умница. Что я - их идеальная девочка. Джиён откинулась на спинку стула, словно старалась отдалиться от этих слов. Сохи бросила на неё взгляд, быстрый, но внимательный. Она знала: Джиён - якорь, даже если сама в это не верит. Она всегда возвращается к страху, чтобы его победить. И Сохи не давала ей утонуть. Никогда. - И что ты увидела, когда зашла в их комнату? - спросила Сохи. Голос ровный, спокойный, как шелест страниц. Су Мин чуть замерла. Её губы дрогнули. Глаза затуманились. - Красоту, - выдохнула она. - Полную, совершенную. Они лежали на диване, спали. Рядом - форма. Силикон в пластиковых контейнерах. Я смешивала его два дня. В школе по химии брала остатки от набора «Юный технопластик». В аптечке мама хранила катетеры - я помню, как она говорила, что всё должно быть стерильно. Я хотела, чтобы они были идеальны. Без боли. Без крика. Навсегда. Сохи сделала пометку в тетради. Почерк аккуратный, мягкий. Пульс слов - стабильный. - А Чон Джиён? - тихо спросила она. - Почему ты позвала её? Су Мин чуть улыбнулась, виновато. Или - так, как притворяются виноватыми. - Потому что она была хорошая. Добрая. Я думала... если она увидит, то поймёт. Не осудит. Подумает, что я спасла их. Что я сделала правильно. Камера стояла прямо перед лицом Джиён - чёрное стеклянное око, беспристрастное и внимательное, как прокурор на допросе. Она смотрела в неё всего пару секунд, но этого хватило. В объективе отражались остатки сна под глазами, след от недавно снятой маски для лица и микродвижение уголка рта, которое выдавало привычку сдерживать эмоции. Джиён отвернулась, прикусив нижнюю губу, как делала в старших классах, когда спорила с преподавателями. Она знала, что её лицо сейчас пишется крупным планом, и не хотела, чтобы зритель - а значит, весь отдел, редакторы, начальник отдела новостей и, может быть, кто-то из сети - увидел, как в ней борется ужас с контролем. Сохи, сидящая рядом, чуть повернула голову к Су Мин. Её голос прозвучал ровно, почти тихо. - Вы сожалеете о своём поступке? Слова повисли в воздухе, будто кто-то потянул за занавес, и тишина в комнате стала плотной, как в звукозаписывающей студии. Су Мин не ответила сразу. Она сцепила пальцы в замок - медленно, будто это был ритуал. Затем подняла глаза. В них не было ни вызова, ни ужаса, только то выражение, с которым смотрят на дождь за стеклом: давно пережитое и неотвратимое. - Сначала нет, - произнесла она. - Я... чувствовала только облегчение. Ни страха, ни стыда. Только тишину. Как будто всё в голове наконец выровнялось, как глянцевая поверхность воды после шторма. Сохи сделала маленькую пометку в блокноте. Почерк - угловатый, напряжённый. Она записывала не слова, а изменения в ритме речи, интонации, дыхании. Как по пульсу определяют скрытую лихорадку. Су Мин продолжала. Голос стал чуть тише, мягче. - Потом был суд, камеры, врачи, заключение... я говорила, что мне всё равно. И верила в это. Мне казалось, я сделала правильно. Что я навела порядок. Она опустила глаза на свои руки, тюремные рукава съехали, обнажив запястья с тонкими шрамами - не свежими, но явно намеренными. Там были линии - не хаотичные, а аккуратные, как будто кто-то вычерчивал их линейкой. - А потом... потом меня перевели в реабилитационный центр. На третий месяц. Там были другие женщины. Кто-то резал детей, кто-то - себя. У всех были причины. Или казались причинами. Я не говорила. Я наблюдала. И в какой-то момент поняла, что я - не исключение. Я - симптом. - Симптом? - уточнила Сохи. Су Мин кивнула. - Болезни. Которая была не только во мне. А во всём том доме. В зеркалах, в голосах, в словах про красоту, про «нормальность», про фигуру, вес, кожу, порядок. Мама заставляла меня нюхать свои подмышки перед школой. Говорила, если пахнет - никто не полюбит. Отец щипал мои щеки до синяков: «Ты жирная, как поросёнок». - Она посмотрела на Сохи почти с вызовом. - А ведь я тогда весила тридцать килограммов. На секунду голос дрогнул. Но Су Мин взяла себя в руки. Её манера говорить изменилась. Она больше не играла «пациентку, которая раскаялась». Она теперь звучала как человек, умеющий препарировать свою вину. Медленно. Осторожно. Как психиатр режет ткани памяти под микроскопом. - Сейчас, да. Я сожалею. Не потому что мне страшно или потому что я хочу освободиться. А потому что я знаю: то, что я сделала, - не героизм. И не возмездие. Это - искажение. Боль, которую я приняла за правду. Джиён всё это время молчала. Но внутри неё разгоралась старая, ещё детская, дрожащая тревога. Слова Су Мин не звучали как ложь. Вот что пугало сильнее всего. Джиён не верила - и не могла не верить одновременно. В её памяти снова всплыл тот вечер. Подвал. Лампочка на проводе, светящая прямо в лицо. Су Мин с прядью волос, заколотой жемчужной шпилькой. И тела. Без звуков. Без криков. И голос: «Теперь они не тронут меня». - И ты думаешь, что раскаяние - это всё? - тихо, но резко спросила Джиён, не отрывая взгляда. Су Мин посмотрела на неё. Долго. Как будто пыталась разглядеть, кто перед ней: взрослая женщина или та самая девочка, которая тогда убежала, бросив свой портфель и зайца у порога. - Нет, Ённи. Я думаю, что это - начало. Только начало. - Она чуть улыбнулась, почти извиняюще. - Раскаяние не стирает. Оно просто даёт тебе выбор: продолжать быть чудовищем или начать заново - хотя бы внутри себя. Камера щёлкнула. Смена кадра. На плёнке остались три женщины. Одна - смотрит внутрь себя. Другая - пытается найти подвох. Третья - ищет правду между ними.

Сеул, 16 июня 2020 года.

Сквозь стеклянную перегородку забегаловки "Юннам Мёнгваджип" пробивался жёлтый свет: не то солнечный, не то от уличных вывесок, искажённый туманом и жирным налётом, въевшимся в окна с прошлой весны. Чон Джиён сидела боком к столу, подперев подбородок кулаком, будто поза могла удержать мысли от падения - в бездну, к лицу Су Мин, к её глазам, от которых у неё в груди поднималось тошнотворное волнение. - Джиён-а, ты прям как в дораме! - захохотал толстяк Пак Хванчхоль, вытирая палочки салфеткой и раскладывая их как карандаши. - Столько лет, и вот снова - подруга детства и преступление века! Ты сегодня была на главных заголовках, молодец же! Он был добрым - по-своему, - но его голос резал, как ложка по раскалённой сковороде. Джиён моргнула. Она не слышала последних слов. Всё, что звучало в её голове, было: - «Теперь они не тронут меня». - Пак сонбэ, - ровно сказала она, - мясо горит. - Айгу, точно! - Он зашипел, схватив щипцы, и перевернул полоску самгёпсаля. - Спасибо, Джиён-а. Видишь, не зря я всегда говорю: ты у нас внимательная. Прямо как твой дядя, аха-ха! Она сжала зубы. Холод пробежал по спине. Не потому что упомянули дядю - а потому что ей вдруг захотелось встать и уйти. Не говорить. Не объяснять. Не смеяться. У неё в сумке лежал блокнот с надписью - «Программа реабилитации: итоговый отчёт». Там, на последней странице, аккуратным почерком: Су Мин проявила активное участие в трёх проектах. Рекомендуется условное освобождение с контролем и терапией. Условное освобождение. За что? За то, что вырастила себя в страхе, в мертвом доме, среди трупов с идеальными лицами? - Она изменилась, - сказал кто-то слева. Это была Ын Джу, стажёрка, милая, носила цветные резинки и любила жевать клубничную жвачку во время монтажей. - Я смотрела её интервью в 2014-м. Она тогда как ребёнок. А сейчас - ну, будто взрослая. У неё даже осанка другая. Джиён посмотрела на неё. Улыбнулась вежливо. А внутри - зависть. Ын Джу не знала, как пахнет силикон ночью. Не знала, как звучит голос, когда в нём нет боли - и именно поэтому страшно. Слово за слово, коллеги снова скатились в щебет, будто птицы у открытого окна. Кто-то наливал макголи, кто-то спорил, как жарить анчан салат, кто-то щёлкал костяшками пальцев от скуки. А она всё ещё сидела с блокнотом в сумке, с ложкой в руке и единственным вопросом в голове: - Почему ты это сделала, Су Мин? Зачем ты показала мне это? Почему я - тогда - осталась жива? И кто теперь в клетке: ты или я? Телефон в кармане завибрировал дважды - будто напоминая о себе, как сердце, неуверенное в следующем ударе. Джиён даже не посмотрела. А потом зазвенел дверной колокольчик. Стеклянная перегородка в проходе дрогнула от сквозняка, и в проёме появились два силуэта. Один - знакомо-прямой, сухощавый, в выверенной до миллиметра серой рубашке. Другой - невыносимо родной и в то же время словно сшитый из воспоминаний, от которых хотелось вытереться, как от жира на столе. Она обернулась. Медленно. И замерла. - Что... - губы приоткрылись сами, как у школьницы на репетиции. Она даже не сразу поняла, что сказала вслух. - Что он здесь делает? Ким Тэхо стоял чуть позади её дяди, скрестив руки на груди. Всё в его фигуре говорило: я не для этого пришёл, но уж раз пришёл - потерплю. Тот же острый, аналитический взгляд, будто он уже оценил обстановку и вычислил десять слабых мест каждого за столом. Волос чуть короче, чем в те годы, когда она видела его каждый день. Костюм потемнее. Осанка - всё та же. От него пахло свежей мятой и холодным табаком. Дядя, директор агентства, посмотрел поверх очков, будто в аудиторию. - Доброе утро. Прошу, не отвлекайтесь. Это инспектор Ким, он будет с нами ненадолго. - Сонсэним... - Пак Хванчхоль всплеснул руками и, не вставая, раскланялся. - Чон Джиён только что с интервью, прямо из жерла дракона, аха-ха! А вы как раз вовремя, мясо готово! - Благодарю, - коротко кивнул Ким Тэхо. Он не улыбнулся. Он никогда не улыбался просто так. Джиён сидела, как вкопанная. Спина деревянная, ложка в руке, телефон всё ещё вибрировал где-то в кармане сумки. Голова гудела, как после морской воды в ушах. Только когда дядя сел рядом, а Ким - чуть в стороне, на пустом табурете у окна, она медленно протянула руку к сумке. Расстегнула молнию. На экране - ярко-белое уведомление: «Сегодня ночью в этом городе умрут пять человек, но ты можешь спасти только одного. Выбирай.» Пауза. Она моргнула. Раз. Второй. И резко выдохнула носом - не то смех, не то фырканье. Розыгрыш. Наверняка кто-то из тех, кто монтирует ролики для TikTok. Или Ын Джу решила сыграть в сериал. Она убрала телефон вглубь сумки, под блокнот с надписью «Реабилитационная программа: итоговый отчёт». Не время. Не место. Она снова взглянула на бывшего мужа. Ким Тэхо. Он всё ещё держался прямо, как будто спина у него была встроена в каркас государственной службы. Серый костюм сидел безупречно, ровно настолько, чтобы не привлекать внимания, но и не давать повода усомниться в его статусе. Он был как чёрный ящик из расследований авиакатастроф - холодный, неприступный, и ты никогда не знаешь, что именно в нём запечатано. Джиён нахмурилась. Даже обидно. Прошло столько лет, а он выглядел всё так же. Даже запах остался. Свежая мята и тот дорогой табак, которым он никогда не курил, только держал, иногда, в зубах. Привычка с полицейской академии. Говорил, помогает думать. Он мельком взглянул на неё - коротко, нейтрально. Ни одного лишнего мускула на лице. У него была потрясающая память на лица, но в этот момент он смотрел на неё как на коллегу из другого ведомства. Как будто все годы, все разговоры, ссоры, вечера с лапшой и отчётами под софт-блюз - были просто эпизодами на фоне. Джиён сжала руки в кулаки и прикусила губу, пока Пак Хванчхоль наливал ей соджу — медленно, с преувеличенной торжественностью, будто это был не пластмассовый стол в жареной забегаловке на Хондэ, а дипломатический банкет. – Ну, выпей же, Джиён-а! — он наклонился ближе, дыша чесноком и энтузиазмом, – ты сегодня лицо всей нации, понимаешь? Я аж прослезился, когда ты сказала: «Вы считаете себя человеком?» Вот это сила. Настоящий журналист! Его палец, жирный, как сосиска, ткнул в стол. Он обожал драму. Обожал быть рядом с центром событий, даже если сам был только фоном. Его вечная жилетка с пятнами кимчи, его шутки про дорамы и его нелепое хвастовство о том, как он «чуть не пошёл в полицию» — всё это не менялось годами. Джиён не ответила. Лишь посмотрела на рюмку, где белёсая жидкость слегка колыхалась от вибрации в её кармане. Телефон снова подал знак — короткий, тревожный. Она не достала его. Рядом кто-то хрустнул салатом из анчана, кто-то тихо перешёптывался, кто-то — смеялся, не замечая, как вокруг сгущается утренний воздух. В это время её дядя — директор агентства, рациональный, точный до скуки, как заголовок в центральной газете — встал. Прямо, без спешки, словно кафедра сама вырастала под ним. – Прошу внимания, — спокойно сказал он, но его тон сразу отсёк смех за соседним столом. – Сегодня действительно особенный день. Мы впервые получили разрешение на личное интервью с Чон Су Мин. И, как вы знаете, это — заслуга Джиён. Кто-то в углу захлопал. Ын Джу радостно пищала. – Но это не всё, — продолжил дядя, отчётливо, как объявление на станции метро. – Я принял решение. С завтрашнего дня Чон Джиён переходит в отдел стратегических расследований. Будет курировать серию материалов о программе реабилитации для бывших осуждённых. На постоянной основе. Воздух в горле стал стеклянным. Джиён медленно повернулась к нему. В глазах — ни капли радости. – Это решение редакции, — ровно ответил он. – Ты справилась. Ты знаешь тему. Ты знаешь эту женщину. Кто, если не ты?