Никто не умрёт, кроме тебя.

Сеул, 17 июня 2020 года.

Промозглая ночь окутывало бетон гулким холодом. Луна с трудом пробивалось сквозь завесу грязных облаков и смог, который плотно висел над западной частью Сеула. Пыльный свет резал глаза, отражаясь в линзах видеокамеры, которую он держал на вытянутой руке. Человек в черной толстовке и маске — та напоминала хирургическую, но была слишком плотной, будто кожаной — стоял, наклонившись над девушкой. Его рука сжала её за подбородок, насильно заставляя поднять лицо к камере. Она стояла на коленях. Порванная блузка в цветочек едва держалась на одном плече, обнажая синяк — фиолетово-синий, размытый, как след от жесткой хватки. Волосы — длинные, черные, когда-то, наверное, аккуратно уложенные — теперь свалялись в спутанный шлем, прилипли к щекам, запачканным в крови и пыли. Из носа тонкой струйкой сочилась кровь. Она пыталась говорить, но голос её был сорван, дрожал, как колебание лампочки в лифте перед тем, как погаснуть. – П-пожалуйста… — прошептала она, хрипло, еле дыша. – Уходи… прошу тебя… Он не ответил. Только тихо рассмеялся — это был странный, сдавленный смешок, как будто кто-то учился смеяться по видеоруководству. Он поднял видеокамеру ближе к её лицу. Линза щёлкнула — запись пошла. – Улыбнись, — сказал он. Он провёл рукой по её лицу — большим пальцем, жестом почти заботливым, будто вытирал слезу. Но вместо слез — кровь. Тёплая, тягучая, густая. Он размазал её по щеке, оставляя красный след, как художник, начинающий писать жуткий автопортрет на чужом холсте. – Грязная девчонка, — прошептал он, но не с отвращением. Там был... интерес, почти восхищение. – Никогда не училась улыбаться, а? Всегда только... "вставать в шесть", "не зевать", "всех построить". Маленький диктатор в школьной форме. Он говорил будто с пустотой, но смотрел ей в глаза. В голосе были фальшивые интонации, как будто он копировал голос с рекламы: мягкие, подбадривающие, почти дружелюбные — но от этого только холоднее. Хан Со Ён едва держалась на коленях. Сердце бухало в ушах, как гром, но ни одно движение не подчинялось. Губы дрожали, кровь всё ещё текла из носа, будто вяло сопротивляясь закону гравитации. – Тебе… н-не обязательно… — она сорвалась на кашель, – я… я не знаю тебя. – А я тебя знаю, — коротко. Почти радостно. — Ты кричала на Чон Джиён, помнишь? Дернула одеяло. Она плакала. А ты смеялась. Улыбалась, как на школьной фотографии. Так вот, улыбнись. Он встал прямо, как режиссёр на съёмке. В его руке — тяжёлая, облупленная монтировка с обмотанной чёрной лентой. Металл был тусклым, но носил следы — вмятины, коричневатые пятна, как бы намекающие на её прежнее использование. Маньяк поставил камеру на штатив с явным удовольствием, как если бы он решал, где лучше расставить акценты в финальной сцене своего творения. Его пальцы, пальцы, которые перед этим сжали монтировку, теперь аккуратно подбирали место для объектива, направляя его точно на лицо девушки. Она была почти без сознания, её волосы спутались и впились в кожу, кровь ещё не успела высохнуть, но её дыхание уже было тяжёлым, рваным. Туман снаружи начал рассеиваться, всё становилось светлее, но в этом пространстве, запертого в ржавом переулке, не было места для утра. Только темнота, бетон, и тот зловещий свет от камеры. – Улыбнись… – шептал он, наклоняясь над ней, почти не видя её реакции, только слыша отрывистые хрипы, что вырывались из её груди. Хан Со Ён с трудом пыталась поднять глаза, её взгляд был затуманен, но она всё ещё могла его видеть. Она понимала, что всё кончено, что нет никого, кто мог бы помочь. Но, может быть, в её глазах всё ещё горел свет отчаянной борьбы. Она пыталась вспомнить свои слова, что она говорила себе, пытаясь удержать контроль над собой, несмотря на все. Но тут он замахнулся. Она закричала. Её крик — истерический, полный ужаса — прорезал пространство, как нож. Он застыл, но не успел сдержать удара. В тот момент, когда она кричала, когда её тело дернулось в последний раз, монтировка коснулась её головы. Глухой, остервенелый хруст — как треск сломанных кирпичей — наполнил тишину. Крик, который был до этого такой отчаянный, обрывался. Он не знал, слышала ли она его последний звук, или уже ушла в мгновенную пустоту, но всё вокруг него замерло. Тело девушки рухнуло, словно опавший цветок. Её шея искривилась под тяжестью удара, и свет камерного объектива продолжал зафиксировать этот момент, будто он был важен, будто он запечатлел в себе то, что теперь никогда не повторится.

Сеул, 17 июня 2020 года.

Мотор заглох с коротким рывком, и Джиён выскочила из машины, не захлопнув дверцу. Воздух был горячим и липким — типичное утро в Сеуле в разгар июня, но она ощущала холод, как будто её бросили в ледяную воду. На переулке возле её многоквартирного дома в районе Каннам висели полицейские ленты — ярко-жёлтые, с жирной надписью — вход воспрещён. За ними копошились оперативники, техника, журналистов пока не было — и это значило, что дело серьёзное. Она узнала фигуру Ким Тэхо сразу — прямая спина, выверенно-медленные шаги, сдержанная манера говорить даже с начальством. Он стоял спиной к ней, но Джиён всё равно рванулась к нему, напролом, с характерной для неё упрямостью, за которую её в редакции одновременно любили и ненавидели. – Тэхо! — выкрикнула она, обойдя загораживавшего путь младшего сержанта. – Это возле моего дома! Ты не можешь... Полицейский шагнул вперёд, преградив ей путь телом. – Простите, мисс. Это место преступления. Тэхо повернулся на голос, и Джиён на мгновение показалось, что его лицо дрогнуло. Но, как всегда, взгляд остался каменным. Он медленно сжал кулаки, опустил их и пошёл обратно в переулок, туда, где под плотным чёрным мешком уже виднелась кровавая полоса на асфальте. Джиён не сдержалась. – Ты хоть скажи, кто это! Я журналистка, это возле моего чёртова дома, Тэхо! – Ты не должна быть здесь, — отрезал он, не оборачиваясь. Не должна быть здесь. Это была его постоянная реплика — с тех самых пор, как они развелись. Она вцепилась в ленту пальцами. Сердце грохотало. В ушах звенело. Тэхо молча, разглядывал тело. Полиэтиленовый мешок сняли — и перед ним предстала девочка. Тонкая, с аккуратным лицом, как фарфоровая кукла. Даже сейчас, в смерти, в ней была какая-то пугающая чистота. На её голове была глубокая рана, оставленная, судя по всему, одним точным движением. – Хан Со Ён, — сказал он своему коллеге, но голос его уловила и Джиён. – 17 лет. Старшеклассница. Отец — Хан Мин Су, владелец строительной корпорации. Мать — Ким Е-Рим, пластический хирург. Проживает в Ханнам-доне. Здесь не живёт. Думаю её привезли и убили. Жёлтая лента качнулась в такт ветру, как лоскут солнца в густом утреннем воздухе. Джиён смотрела на полицейского, что перегородил ей путь — молодой, с напряжённым лицом и спешно застёгнутым бронежилетом. Его пальцы сжимали ремень, словно он пытался удержать не форму, а себя самого в этой неестественно спокойной тишине. Тэхо стоял дальше, у тела. В профиль он казался каменным изваянием — всё тот же хладнокровный, с выправкой, словно устав вшит ему под кожу. Только его пальцы медленно двигались — привычка, которая осталась с тех пор, как он бросил курить: будто бы всё ещё держит сигарету, которой нет. Это было раздражающе знакомо. Джиён почти забыла, как это выглядело. Она выдохнула — и рванула вперёд. Буквально врезалась грудью в грудь сержанта, шагнувшего навстречу, — резко, безрассудно, как всегда. – Отойдите! — выкрикнула, зло и резко, – я знаю Тэхо! Это возле моего дома, чёрт вас побери! Солнце, медленно поднимаясь над линией многоэтажек, резало глаза. Слабый ветерок доносил запах крови и перегретого асфальта. Всё казалось искажённым — как в плохом сне, и в этом сне Тэхо поворачивался к ней, морщился, будто чувствовал не жару, а тошноту. Он узнал её по голосу. И, как всегда, не удивился. Просто выдохнул. – Я же сказал — ты не должна быть здесь. Он не кричал. Он никогда не кричал. Даже когда они ссорились. Джиён помнила, как бесило её это спокойствие — как будто она спорила не с человеком, а с бетонной плитой. – Ким Тэхо, мне пришло сообщение. Вчера. Кто-то знал, что это произойдёт. Он… он сказал, что умрут пять человек. И я могу спасти только одного. Его лицо было безэмоциональным, но в глазах — лёгкий блеск, как будто ему было стыдно за то, что он её услышал. – Ты выпила, когда получила сообщение? — холодно спросил он. – Или это очередной трюк, чтобы снова оказаться в моём рапорте? – Я серьёзно, чёрт тебя побери! — крикнула она. – Ты думаешь, я стала бы использовать смерть ребёнка, чтобы что? Снова попасть в эфир? – Да, — ответил он после паузы. – Ты бы смогла. Джиён отступила на шаг. Как будто слова Тэхо ударили её кулаком в солнечное сплетение. На миг дыхание сбилось — не от обиды, не от злости. От ужаса. От того, что он, возможно, прав. И всё-таки — она осталась стоять. Не позволила себе дрогнуть. Не сейчас. Мужчина отвёл взгляд, бросив беглый взгляд на наручные часы — старые, потертые, в металлическом корпусе. Подарок от отца, как-то сказала Джиён в одном из прошлых жизней, когда они ещё могли смеяться. – Сегодня ночью произошло пять убийств, — сказал он, как будто продолжал разговор с самим собой. – В разных районах. Всё в пределах шестидесяти минут. Это… не похоже на совпадение. Он снова посмотрел на неё, уже внимательнее. – У тебя есть это сообщение? Телефон. Где он? – В сумке. Я… — Она полезла в сумку дрожащими пальцами. – Я не удалила его. Тэхо поднял руку, отсекая дальнейшие выкрики. Резко, по-военному. Это всегда действовало — и на подчинённых, и на Джиён. Хотя на неё — с задержкой. – Хорошо, — бросил он коротко, будто комок проглотил. – Тогда ты поедешь со мной. Джиён распахнула глаза, шагнула ближе, но он уже не смотрел на неё, обошёл её по широкой дуге, словно не хотел касаться даже тени смерти. – Если ты врёшь — тебе конец. Но если ты говоришь правду… — Он остановился у жёлтой ленты, оглянулся. В глазах ничего, кроме стали. – У нас на улицах маньяк. И он знает тебя. Джиён фыркнула. Её губы скривились в сухой, почти презрительной усмешке. Конечно, Тэхо. Вечно играет в ледяного солдата, пряча за своей вымуштрованной осанкой обиду, которую слишком горд, чтобы назвать. Она знала это лицо. Видела его в ту ночь, когда их брак пошёл ко дну, как камень в Хангане. Тогда он тоже не кричал. Просто замолчал, как сейчас. Но несмотря на всё это, по её спине пробежали мурашки. "Пять человек…" — слова эхом отдавались в голове, гулко, как колокольный звон. Кто-то предсказал это. Кто-то написал ей. Джиён могла спасти одну жизнь, и не спасла ни одной. Это чувство жгло сильнее, чем слова Тэхо, сильнее, чем его презрение. Она была журналистом, но чувствовала себя преступницей. Тэхо направился к полицейской машине, припаркованной у обочины, той самой с проблесковыми маячками, уже выключенными, словно всё было закончено. Он двигался, как всегда, с выверенной, сухой точностью, будто его шаги отмерялись линейкой. Джиён уже знала, что он заведёт двигатель, не взглянув на неё, и они поедут, как всегда — молча. Но тут его остановил другой мужчина — младший следователь, с чуть взъерошенными волосами и лицом, ещё не обветренным смертью. Он схватил Тэхо за локоть. – Сонбэ, подождите. Нам сейчас нельзя брать служебные машины. Приказ по участку — слишком громкое дело, уже следят из прокуратуры. Тэхо обернулся, поднял бровь и задержался на лице парня с раздражением, в котором больше усталости, чем злости. – Тогда найди мне гражданскую. Или... Он бросил взгляд на Джиён. Задержал его чуть дольше, чем требовалось. – Ты приехала на своей? Эта твоя серая консервная банка ещё на ходу? – Консервная банка, — повторила она с сарказмом, – ещё и с Wi-Fi, между прочим. Далеко не все могут себе позволить, мистер "живу на зарплату и горд этим". – Отлично. Поедем на ней. Он даже не улыбнулся. Джиён едва не взвыла от злости — в его голосе не было ни капли благодарности, только сухая необходимость. Но она не могла отступить. Не после того, что услышала. – Пять человек, Тэхо. Пять. Как в сообщении. Он помолчал, прислушиваясь. Город просыпался за лентами и машинами. Скрежет шин, хлопки дверей, утренние новостные джинглы из открытых окон. – Расскажи, — тихо бросил он. Они шли к её машине. Hyundai Avante, облупившаяся краска на бампере, вмятина слева, над задним колесом. Тэхо откровенно её ненавидел — в этой машине всё гремело, воняло кофе и жевательной резинкой, которой Джиён заклеивала скол на зеркале. Он помнил, как когда-то сидел на пассажирском, стискивая руль, потому что тормоза визжали, как кот под лопастями вентилятора. Внутри пахло духами, перцем из рамена и чьим-то прошлым. – Вчера вечером, — начала Джиён, пристёгиваясь и бросая взгляд на зеркало, – мне пришло сообщение. Без номера. «Сегодня ночью в этом городе умрут пять человек, но ты можешь спасти только одного. Выбирай». Я подумала, что это тролль. Или просто наркоман. Я не поверила. А теперь... Она вытащила телефон. Показала. Сообщение всё ещё было там. Без номера. Только чёрный текст на белом фоне. Как приговор. Тэхо не сказал ничего. Только смотрел. Лицо — пустое. Но пальцы опять задвигались, как будто он курил призрачную сигарету. – Жертвы от 17 до 58 лет, — произнёс Тэхо, не глядя на неё, будто говорил вслух самому себе. – Ничего общего их не связывает. Кроме камер. Он вытянул телефон из внутреннего кармана. Потёр экран рукавом — машинально, неосознанно, как если бы пытался стереть не пыль, а то, что увидел. Джиён склонилась ближе — настолько, чтобы уловить мельком экран. На видео по всей видимости был мужчина. Рост около 180, в маске, капюшоне, перчатках. Камера стояла на старом алюминиевом штативе. Он появлялся в кадре, будто режиссёр любительского фильма, проверял фокус. Потом — жертва. Разные люди. Женщина в рабочей форме супермаркета. Подросток в школьной куртке с логотипом престижной академии. Пожилой мужчина в очках с толстыми стёклами, на лбу — след от фуражки, будто только что вернулся с поста охранника. И каждый раз — один и тот же ритуал. Мужчина в капюшоне склонялся к жертве, что-то говорил. Потом выпрямлялся, доставал монтировку, делал шаг в сторону. – Улыбнись, — звучал голос. Глухой. Электронный. Как будто через сломанный динамик. Жертва, замирая, как под гипнозом, пыталась натянуть на лицо подобие улыбки. Иногда выходило. Иногда — нет. Потом — удар. Один. Иногда два. В лицо. В висок. – Он делает из убийства спектакль, — сказал он. – Режиссёр. И камера — это не улика. Это сцена. Старенький Hyundai дрогнул, загудел — мотор всхлипнул, будто бы не хотел ехать. Джиён держала руки на руле чуть выше нужного, пальцы судорожно сжимали обтёртую кожаную оплётку. Они тронулись. Автомат переключился на вторую передачу с рывком, как будто в ответ на её внутренний дисбаланс. – Ты можешь хоть сказать, куда мы едем? — выдохнула она сквозь зубы, не поворачивая головы. – Прямо. Потом направо у аптеки. — Голос Тэхо был ровным, словно синтезирован навигатором. Он даже не смотрел на неё, занятый тем, чтобы что-то печатать в телефоне. Тишина внутри машины была вязкой. Только вентилятор старой печки, крутящийся с надсадным посвистом, да изредка визжащие тормоза. Джиён всегда думала, что её машина звучит, как если бы кто-то насильно заставил старого кота бегать по стеклянному полу. Но Тэхо никогда не смеялся над этим. Он просто сидел, поджав губы, и молча страдал. Как и сейчас. Ехали они в полной тишине и недолго. За окном проплывали спящие улицы Сеула — сверкающие росой тротуары, редкие прохожие, тускло освещённые фасады зданий. Воздух всё ещё был влажным после ночного дождя, и солнце, медленно пробиваясь сквозь тучи, окрашивало небо тусклым янтарём. Hyundai Avante с натужным кряхтением притормозил у бокового входа в престижную частную школу "Сэо Хва Академи" — жемчужины района Йонсан, где обучались дети тех, кто мог себе это позволить: политиков, бизнесменов, элиты в белых перчатках. Джиён вцепилась в руль — до боли в костяшках. Машина дернулась и затихла, как будто сама отказалась идти дальше. – Мы что, в школу приехали? — выдохнула она и не получила ответа. Тэхо уже вышел. Без объяснений. Даже не хлопнул дверью — просто исчез из поля зрения, как привидение в костюме детектива. – Конечно. Почему бы не сыграть в молчанку? Как в старые добрые времена, — пробурчала она и распахнула дверцу. Асфальт под ногами был ещё влажный от ночной сырости, а воздух — как мокрая вата, тяжелый, липкий. Джиён догоняла Тэхо почти бегом, каблуки цокали по плитке. Он шёл вперёд, быстро, но не торопясь, как всегда — каждый шаг будто отмерен циркулем. – Может, хоть теперь скажешь, что мы тут делаем? — крикнула она, догоняя. – Родители Хан Со Ён здесь. Сегодня был родительский комитет. Скандал. Связано с девочкой, — сухо ответил он, не сбавляя хода. У школы было непривычно тихо. Только вдалеке слышался отголосок голосов — охранник что-то говорил по рации. Здание стояло словно в оцепенении — как затаившийся зверь, знающий, что на его территории пролилась кровь. Тэхо вошёл в здание через боковую дверь для персонала. Он знал такие вещи — знал, куда идти, как идти, с кем говорить. Джиён запоздало поняла, что он бывал здесь раньше. Конечно. Он ведь всё узнаёт. Всегда. Даже когда она молчала. Он остановился у лифта, нажал кнопку, и только тогда мельком глянул на неё. – Постарайся не говорить. Родители только что узнали. Им хватит шока. – Не командуй, — буркнула она, но неуверенно. Тэхо стоял перед лифтом, молчаливый, как бетонная стена. Джиён смотрела на его спину с выражением, в котором скрывались одновременно скука, раздражение и искушение. Сколько же раз мне хотелось дать тебе по башке… Когда раздался звон лифта, её нога непроизвольно дёрнулась — она почти пнула его острым носком своего дизайнерского туфля, и только мимолётная тень школьников, пробежавших мимо, остановила её. Школа жила — как и всегда. Не ведая, что кто-то из её учеников стал мёртвым объектом криминальной хроники. – Повезло тебе, детектив, — прошептала она, вскидывая подбородок, – публике не понравятся следы каблуков на полицейской форме. Тэхо зашёл первым. Без оглядки. И, как обычно, без слов. Третий этаж. Кабинет директора школы, оказался слишком просторным, слишком чистым, слишком правильным — как будто место, где правят страх и репутация. Слева — тёмная мебель, лаковый стол, сувениры в стеклянных витринах: миниатюрная версия "Чхонвон Ёнга" — школьной награды за академическое совершенство. Справа — полки с книгами, корейские классики, сборники эссе выпускников. А напротив — огромные панорамные окна с видом на задний двор. Директор школы, мистер Сон Ын Соп, стоял перед ними, будто вышитый силуэт. Прямой, с руками, заложенными за спину, он выглядел так, будто ждал визита не полиции, а президента. Его седина была тщательно расчёсана, очки безупречно блестели. И всё же — в осанке была напряжённость, почти незаметная дрожь в пальцах Позади него, на некотором расстоянии, в двух кожаных креслах — родители Хан Со Ён. Рассажены далеко, как чужие. Воздух между ними — плотный, как стены. Тэхо первым сделал шаг внутрь. Он не представился — он никогда не тратил слова впустую. Просто подошёл к креслам, достал блокнот, старый, бумажный, с инициалами на корешке. – Господин Хан, госпожа Ким. У нас нет времени на этикет. Ваша дочь — не первая жертва. Но она первая, чьё имя вызвало шум. Я хочу понять, почему. Мужчина поднял голову. Хан Мин Су. Руки — в белых перчатках. Не от холода. От желания не испачкаться — даже в горе. – Потому что она была лучшей, — прошептал он. – Она была нашей гордостью. И если кто-то решил наказать её — он наказал нас. Мать, сидевшая молча, элегантно утёрла слезливые глаза платочком с тонкими вышитыми буквами: S.Y.H. – белый шелк, аккуратный, как дорогая салфетка из кондитерской Maison de Sucre, где Джиён когда-то мечтала работать дизайнером тортов. Всё в матери было пропитано этим глянцем: позой, голосом, выбором слов. Боль – не рвала наружу, а прокралась между движениями, как духи за несколько миллионов вон. – Они просто пытаются оклеветать её, — сказала она, сдерживая дрожь в голосе. – Это видео подделка. Ким Тэхо, не отвечая, медленно прошёл по кабинету, словно проверяя, на чьей он теперь территории. Его тяжёлые ботинки — классические, начищенные до зеркального блеска — почти бесшумно ступали по ковру ручной работы. Он осмотрелся беглым, но точным взглядом: на столе директора лежала папка с распечаткой внутреннего расследования по инциденту в классе 3-1. Её заголовок: “Инцидент с участием ученицы Хан Со Ён и Чо Ынби. Внутренняя жалоба." Он не стал подходить ближе. Только сел на кожаный диван, рядом с родителями погибший, откинувшись на спинку и закинув ногу на ногу. Его руки переплелись на колене. Он не торопился. И не хотел, чтобы кто-то думал, что он спешит. Джиён осталась у двери. Почти нарочно. Она знала, что Тэхо не пригласит её внутрь. И сама не собиралась просить. Рука, в которой она держала блокнот, дрожала — не от волнения, а от злости. Её лодыжки болели от каблуков, но она не показала виду. Профессиональная привычка. Как не показывать эмоций перед плачущими родителями. – На видео видно, как ваша дочь издевается над ученицей, разбив ей нос и вылив воду на блузку, — произнёс Тэхо сухо, без нажима, как диктор читающий прогноз погоды. – Также есть жалобы от других учеников, что ваша дочь неоднократно унижала их. Письменные. Анонимные. Но совпадающие в деталях. В воздухе повисло напряжение, как перед землетрясением. Мать Со Ён побледнела, но не опустила взгляд. Она крепче сжала платочек с инициалами дочери, как будто он мог защитить её от правды. – В школе всегда кто-то кого-то не любит, — проговорила она тоном опытной светской дамы, уверенной, что беду можно рассеять, если говорить достаточно вежливо. – Зависть — привычное дело среди подростков. Особенно к тем, кто выделяется. Отец Со Ён склонил голову. Его пальцы медленно сжались в кулак на подлокотнике кресла. – Мы оплатили её учёбу здесь не ради жалоб. Она была лучшей в классе, участницей школьного совета. — Его голос звучал глухо, как будто он говорил сквозь зубы. – Если кто-то слаб, он всегда будет искать виноватых. – Это не слабость, а травля, — резко бросила Джиён, шагнув вперёд. Её голос прорезал комнату, как лезвие. – У вас есть хоть малейшее представление, как это — стоять перед всей школой с мокрой блузкой и кровью на лице? Тэхо медленно повернул голову к ней, почти удивлённо. Он не ожидал, что она вмешается. Не здесь. Не так. – Мы не для морали сюда пришли, — напомнил он, холодно. – А для установления фактов. – Факты? — переспросила мать. – Где были все эти “факты” раньше? До её смерти? Почему школа молчала, если всё это правда? – Потому что в таких школах, как эта, — тихо сказала Джиён, – молчат до тех пор, пока не становится поздно. Пока не появляется тело. Услышав прямое обвинение в адрес школы, директор, до этого времени стоявший у окна словно каменное изваяние, встрепенулся. Его руки медленно скользнули вдоль строгих складок серого костюма, будто он на ощупь искал спокойствие среди шерсти и шёлка. Он обернулся, сдержанно мотнув головой, не глядя на Джиён напрямую. Его лицо оставалось вежливым, но в глазах читалось едва сдерживаемое раздражение. – Мы боремся с буллингом, — отчеканил он голосом опытного бюрократа, привыкшего к проверкам, камерам и родительским комитетам. – У нас есть “зелёная комната”, куда ученики могут прийти и поговорить с куратором. Все дети знают, что могут обратиться к учителю, к школьному психологу, или, в конце концов, ко мне. Мы не потворствуем насилию. – Вы не потворствуете, — повторила Джиён. – Но оно всё равно процветает. И это не я говорю — это камеры, жалобы, синяки и кровь на блузке. – Если кто-то страдает — это не значит, что виновата система, — директор скрестил руки. – Подростки — сложные. Иногда они совершают ужасные поступки. Но школа не может следить за каждым взглядом, каждым шепотом в коридоре. – Тогда не называйте это борьбой, — процедила Джиён. – Называйте это — замалчиванием. Тэхо наблюдал за этим обменом с бесстрастным лицом. Внутри он чувствовал раздражение — Джиён всегда умела провоцировать, давить, навязывать свою версию. И она всегда, всегда делала это в неподходящий момент. Он устало выдохнул и поднялся. – Нам нужна ученица Чо Ынби. И список всех, кто жаловался на Со Ён. Официально или неофициально. – Это — личная информация, — напрягся директор. – Это — расследование серийных убийств. — Голос Тэхо звучал ровно, но с тем нажимом, который знал каждый, кто хоть раз попадал под его допрос. – Или вы хотите, чтобы я отправил запрос через прокуратуру? Пауза. Несколько секунд — длинных, вязких. Затем директор тихо выдохнул, провёл рукой по виску и кивнул. – Я вызову мисс Чо. И подготовлю список. Вам потребуется сопровождение? – Только дверь, — буркнул Тэхо. – Остальное мы найдём сами. Полицейский растворился за массивной дверью, словно уносил с собой весь вес кабинета, этот искусственный покой, пропитанный ментолом мужского одеколона и отчаянием матери. Джиён задержалась на секунду — то ли из-за приличия, то ли из-за еле заметного дрожания руки, сжавшей блокнот за спиной. Затем шагнула за ним, почти инстинктивно. Каблуки гулко отозвались в пустом коридоре. Она шла быстро, чуть ли не на автомате, и вдруг с досадой поняла — снова идёт за ним. Как когда-то. Как в те дни, когда они вдвоём ездили на ночные выезды, искали следы в переулках Мапхо, снимали показания у бездомных, и он, не поворачивая головы, знал, что она рядом. – Думаешь, Ынби скажет правду? – Думаю, она либо врёт, либо радуется смерти. — Он резко посмотрел на неё. – Но, в отличие от тебя, я не спекулирую на чужих страданиях. – Правда? — холодно усмехнулась Джиён. – А в тот раз, когда ты... Он резко остановился. – Не сейчас. Она замолчала. Он отвернулся и пошёл дальше, а в её глазах вспыхнул знакомый огонь — огонь того, кто не простил. И не забудет.