Золотая привычка

      Тихий графит йольской ночи. Находиться в гуще веселых песен, танцев и счастья в объятиях душного, тяжелого воздуха не хотелось. Было бы достаточно трудно покинуть компанию друзей незамеченным, если бы те, с немыслимым энтузиазмом, после пары кругов вальса не принялись вместе с другими гриффиндорцами обсуждать старосту Слизерина. Оказывается, у Мистера Идеальность день рождения в Рождество, кто бы мог подумать. Впрочем, Гарри было все равно.       Сквозь несколько столиков с орущими какую-то корейскую песню пуффендуйцами и окруженный другими студентами как мухами буфет, Гарри пробрался к высокой двустворчатой двери балкона. Он сомневался, выходить ему или все же не стоит пропускать такое “важное” событие как школьная тусовка. Но, когда сзади, среди чужих бурных возгласов, возмущения, заговорнических шепотков и сплетен он услышал свое имя, все сомнения сразу отпали. Пальцы обхватили белый металл ручки, запястье дернулось и дверь открылась.       На балконе, оперевшись локтями о перила, чьи позолоченные концы закручивались в замысловатые спирали, стоял невысокий парень с длинными, переплетенными в высокую косу, платиновыми волосами. В его устах была белесая сигарета, с истлевшим краем. Зрачки лишь на миг сузились, обнажая исполосанный узор серых радужек, прежде чем подведенные серебряными стрелками веки позволили ресницам упасть на кожу. — Ох, это же его величество Поттер! — Обманчиво великодушно воскликнул тот. — Самому-то не обидно было проиграть Тому Реддлу? — Озвученный вопрос больше звучал как упрек, нежели привычная язвительность. — Ты то с чего решил говорить об этом, Малфой? Тебе же лучше, если кто-то из твоего серпентариума победит. — Устало сказал Гарри. — И победил. Ведь только ты мог повестись на его уловку — “победить вместе”, как же. — Ты же знаешь, что это не так. Просто кубок мог выбрать только одного победителя, а он подлетел к нему на пол секунды раньше. — С твоей-то реакцией ловца? Он просто насмехался над тобой, Поттер. Неужели твоя подружка Грейнджер не смогла тебе этого объяснить? — С издевкой спросил он. — Он не хотел…— Начал Гарри, но слова потерялись на миг, когда он засомневался. — Он не хотел подставить меня, Малфой. — Что не хотел? Не хотел победить? Ты серьезно? — С насмешкой на лице и вызовом в потускневших глазах спросил Драко. — Похоже ты, в силу своей наивности, думаешь, что наш идеальный староста, подмявший под себя пол школы и устранивший всех соперников, решил просто отказаться быть единственным первым и разделить всю славу с тобой. — Том не такой! — Упрямо возразил Гарри, делая шаг вперед. На лбу, под витиеватой смоляной челкой нарисовалась длинная, кривая линия, перехватывающая антрацитовый взгляд с алеющих от злобы щек. — Да? А почему он тогда держит ваши отношения в тайне, а? Как думаешь? — Ч-что? А тебе то откуда знать! Это вообще не твое дело. — Я — его правая рука, глаза и уши, Гарри. Я все знаю. Все, что он мне говорит, а говорит он мне многое. А ты — его тень. Тебе не кажется это нечестным? — И это ты будешь учить меня чести, Малфой? Если он считает, что нас не нужно афишировать, значит так надо. И я думаю, что ты прекрасно понимаешь, что тебе об этом стоит помалкивать, а если нет, то я быстро тебе это уясню, жаль, придется испортить драгоценную рубашку твоего милорда. — Ты не посмеешь. — Брось. Он не будет злиться, если узнает что я убью тебя в его рубашке. Это будет смерть достойная твоей мерзкой рожи, Малфой. — Ах вот как, Потти. А я-то по-хорошему хотел. Ну, жизнь твоя, конечно. Просто я думал, что тебе не понравится знать о его ежедневных посиделках с Дафной в библиотеке и походах в Хогсмид каждые выходные. И не подумай, я рассказываю тебе это не как друг, а как великодушный и благочестивый наблюдатель.       Гарри не нашелся с ответом. — Пойми же. Он забрал у тебя многое, и заберет еще. А потом избавится от тебя… — Как избавился от тебя? Том ведь тебя отшил, да? Ты у него в немилости после очередного промаха и боишься что я займу твое место, да? Это так низко с твоей стороны, Драко.

***

      На душе все еще было не по себе. Выбросить странное предупреждение, а может и угрозу, было сложно. Поднимать эту тему с Томом не хотелось, у того всегда прекрасно получалось заставлять Гарри оправдываться даже там, где он не виноват.       Держать тяжелые мысли в себе несколько дней было невыносимо, и его нервы стали мало помалу сдавать — то тут огрызнется, то там без причины съязвит или накричит. Тогда он понял — дольше откладывать он не сможет.       Собравшись с духом и сделав глубокий вдох, он встал со стула и направился к столу Слизерина. Он подходил к спине возвышающегося над всеми и окруженного своей верной свитой юношу, с чьих плеч гордо стекала нефритовая мантия. Это не был его подарок, в отличии от престижно-выглядящего со стороны и ярко сверкающего серебряного кольца на его руке, что сейчас с учетом тонкостей аристократичной грации держала чашку оттопырив мизинец.       Кольцо представляло двух переплетающихся змей, у одной из которых глаза были сделаны из двух мелких изумрудов, а у второй из рубинов. Чтобы позволить себе такой подарок, Гарри пришлось несколько месяцев подрабатывать в лавке старого артефактора, периодически помогая ему с небольшими заказами, а на выходных вместо отдыха пахать на любой подвернувшейся подработке — он не смел тратить наследство родителей даже на подарки любимому человеку. Любимому ли?       Гарри был уверен, что испытывает самые искренние чувства к Тому Реддлу — любовь, тепло, желание защищать и опекать, обладать и завоевывать снова и снова. И все же, верному спутнику Тома удалось поселить в нем сомнения — а взаимны ли эти чувства? Действительно ли Том хочет быть рядом с ним, как клялся под завешенным золотыми цепями дубом в Запретном лесу? Правда ли он не может выбросить из головы его счастливую улыбку и развеселый смех?       А ведь сам Том никогда так не смеялся — не допускал подобных “оплошностей — его смех всегда был легок и мелодичен, и иногда создавалось ощущение, что он репетировал его перед зеркалом. Видит ли он свет его очей в темные моменты? Гермиона, Рон, да и все его друзья с Гриффиндора постоянно твердили, что Реддл — самый ужасный и жестокий темный маг в Хогвартсе. Гарри не верил. Может быть зря?       Он неуверенно повел плечом, сбрасывая с себя мысли, что кривой, терновой спиралью опутали его голову. Обжигающий холод пронзил грудь от пристального взгляда сидящего напротив Тома Малфоя.       Присмотревшись в его лицо, парень понял — во вновь осыпанных серебром глазах читалось предостережение. Не зная мотивов подобных действий, Гарри не спешил себя накручивать — Том его парень, он не станет злиться на него если он просто захочет поговорить.       Тем более, он даже не станет упоминать сомнительную информацию о Дафне полученную от непроверенных источников, а именно Драко, ведь, прежде всего, поцелуи с Томом были настоящими, страстными и горячими, а значит он гей, и в девушках не заинтересован.       Объяснить его частые с ней прогулки и попытки наладить контакт легче легкого — ему нужны связи. Том не раз рассказывал о том, сколько издевательств ему пришлось пережить прежде чем он смог найти свое место в обществе. — Привет, Том. — Очаровательная улыбка, которая раз за разом влюбляла старосту в него. По крайней мере Гарри до сих пор так считал. — Гарри, садись. — Ровный, размеренный тон. Он был далек от радушного дружелюбия, но и холодным не был.       Нервно пожевав губы, Гарри сел на место, где секунду назад сидел какой-то брюнет. — Ты вчера рано ушел. Что-то случилось? — А? Нет… Просто… — Гарри замялся, и странно вздернул плечи. Юноша справа, его Том, его милый староста, лишь отвернулся в противоположную сторону. Так, невзначай, словно за этим жестом не крылось недоверие или неодобрение сомнительного поведения парня. — Ты же знаешь, я не люблю шум. — Хм. — Том задумчиво хмыкнул, прежде чем повернуться к нему и посмотреть в лицо проницательным взглядом. — Ты курил? — Что? — Брови склоняются к переносице. Губы искривляются от из ниоткуда появившейся злобы. — Нет! — Тогда что ты так долго делал на балконе? — Раздражающее спокойствие. — Дышал! Я просто дышал воздухом, Реддл. Что, нельзя? — Кулаки против воли сжимаются, слова выходят резкими, грубыми, совсем не такими, какими должны были быть. — Ты мог простыть. — Теперь уже колкий упрек слетает с языка. — Да никто за пять минут на улице простыть не может. И вообще, я — Гарри положил руку на грудь, — Закален, я же тренируюсь на улице, что зимой, что летом. — Довольно паясничать. — Давит взглядом, пальцы еле заметно начинают отбивать ритм по столу. — Если бы ты хотя бы надел шарф… — Да где я тебе шарф на балу найду, еп твою мать! — Он ударил руками по столу — абсолютно нехарактерный жест для его привычного поведения, — и даже не заметил, что ярость вознесла слова до громкого рыка, а щеки залились краской от подавленной обиды. — Это что еще за слова такие? Говорил я тебе с этим твоим Уизли не общаться, с кем поведешься, от того и… — Вот именно! — Гарри перевернул бокал с тыквенным соком прямо в тарелку Тома. — Я устал, и не собираюсь слушать как ты меня отчитываешь. — Устал? От чего ты мог устать?

***

      Гарри был уверен в том, что ничуть не ревнует Тома к какой-то глупой блондинке. Ни капельки. То, что девушка нежно приобняла того за плечи после устроенной сцены не имело значения. Как и то, что она взяла его руку и повела к выходу, гордо задирая подбородок. Не имело. Как и знающая усмешка Драко, и слова на его лице “Я же говорил”.       Наверное это не здорово — стоять под горячим душем, что жег кожу, терзал каждую клеточку, оставлял красные поля, но более не пробуждал от бесконечных мыслей, — ведь так говорила Гермиона. А она очень умная, почти как Том.       Черт.       Надо сделать воду погорячее. Да, это должно помочь. — Гарри! — Такой странно-знакомый голос, еле слышный за толщиной воды. — Выходи уже, мне тоже в душ надо.       Ах верно. Это был всего лишь Рон. Похоже спокойно все обдумать все же не выйдет. Рука опускается на кран, поворачивает его. Воздух опускается, примерзает тонкой коркой, ледяным инеем на раскрасневшейся коже. Каждая струна мышц почти приятно болит, согревая промерзшие кости. Вдох — легкие наполняются кипящим паром с привкусом лаванды и мандаринов, — выдох — внутренности вновь замерзают и вместе с кровью коченеют.       Шаг. Белоснежная плитка, это почти красиво. С тела стекают лишние капли, пятная блеск чистоты. Еще один. Везде туман, он ничего не видит. Размахивает руками. Тщетно. Бесполезно.       Зажмуривается. Трижды моргает. Говорят, бог любит троицу. Белая пелена из дыма с уже странным сочетанием табака и никотина. К запястью придавлен опаленный край сигареты. Вот он и проснулся. Проснулся от жизни, что являлась сном.       Где он?       Он уже не удивляется тому, что находит себя на балконе с позолоченными перилами, изящно закручивающимися в спирали. Мягкий туман превращался в подобные кольца золотого сечения, идеально вписываясь в общую картину осенних сумерек. А вокруг лишь горькое небо, непростительно-черной в искусстве темноты. И ни одной звезды. Даже луна перестала отражать некогда приятный бледный свет яркого светила.       Он проводит окурком по перилам, с беспристрастным любопытством наблюдая за тем, как блеклая позолота стирается в порошок. — Поттер. — Негромкое слово, стертая фамилия. — Ты был прав — он победил. — Глаза смотрят в небо, в темноту, в никуда.       Ядовитая зелень неприятна взгляду. Изящные серебряные контуры, каемки, сверкающие перламутровые пуговицы и узоры. Древко из боярышника было охвачено длинными пальцами, делая знакомого незнакомцем, единого мудреца — безумцем.       Зеленая мысль выбросить незнакомца за перила была обрезана в самом низу узкой вены, и Гарри просто оборачивается, бросая взгляд в пол, и выходит обратно. Назад, в душный зал.       Это была просторная комната с длинными столами вдоль стен, рядом кривых стульев и ободранных картин. Тишина.       Верно, здесь никого не было, но вязкое чувство осязаемой духоты задержалось. Его хотелось стряхнуть, очистить, содрать. Но он слишком сильно привык к его постоянному присутствию.       Где-то за дверью раздался топот — тысяча торопливых шагов. Он слишком устал, чтобы бежать или прятаться, говорить или молчать, смотреть или видеть. Он просто стоял опустив плечи, здесь, у поцарапанного паркета, кутая лицо в серую тень а руки за спину. Сломанная надвое оправа могла в любой момент треснуть, а тонкая клейкая лента держащая ее — порваться.       Шум за дверью усиливался, но никто не заходил. Топот, крики, грязные слова. А в ушах только — тик, так, тик, так — кружащая стрелка нескончаемых часов и протяжный звон в голове. Раздается стук, громче, громче. Скрежет царапанной древесины, звон расшатанной ручки, скрип ботинок у косяка.       Но обернувшись — все замирает, все — тишина.       Леденящий легкие выдох — все в порядке, он в безопасности, здесь никого нет. Просто показалось. Просто показалось. — А я говорил, что курение вредит тебе. — Легкая усмешка знакомого голоса.       Глаза сгоняют с лица серую пыль, теперь судорожно шастая вокруг. Белизна под высоко поднятыми веками не являлась страхом, не должна была. Он уже проходил через это. — Да, говорил. — Вышло тихо, но в его словах более не было осиплости и привычной ему нерешительности.       Он не видел, но слышал как знакомо скрипнули чужие зубы, как навострились клыки.       Карман оказался в этот раз намного ближе, и он с легкостью достал потертую пачку сигарет. Нефритовая искра, привычный дым обжигает кожу. Теперь лишь мелкая дрожь танцует вдоль мантии, успокаивая бешенные зрачки и текущую из уст кровь. Нужно. Открыть. Дверь.       Он идет. Медленно, в такт уже приевшемуся, ныне размеренному ритму часов. Сигарета почти догорает, когда его спина ударилась о деревянную гладь, а мантия цепляется за дверную ручку. Он не хотел поворачиваться к двери лицом, вовсе не потому, что ему было страшно, нет. Ему просто не нравился шум. Он был неотъемлем и всепоглощающим, хватал за каждую нить сознания, каждый лоскут кожи, ускорял минутные стрелки до витиеватой агонии.       Пальцы нащупывают холодный металл под черной тканью мантии, к руке прилипает позолота. Он сжимает ручку с силой, давит, царапает ногтями, но она не поддается, не прогибается вниз. Гарри поднимает обожженную руку и с ужасом смотрит на тлеющую кожу. Но выученный рефлекс не отменить — он наклоняется чтобы зажечь пепел на краю догоревшей сигареты.       Тик, так. Он глотает кровь, кусая губы. Тик, ржавый вкус. Так, леденящий пар во рту.       Теперь ладонь легла почти спокойно, нежно гладя металл и дверь с легкостью поддалась.       Страшно не было, нет. Ни ранее, ни сейчас, никогда. Только смех под ребрами и шум в груди, лезвия в висках.       Он не должен бояться. Ни других, ни Тома, ни себя. Страх причиняет боль. Страх душит. Как другие, как Том, как он сам. Широкий воротник не мог заткнуть свидетелей в виде красных обручей на шее. Но тернистая проволока более не сковывала шаг, он ступил за порог.       Совершенно небольшое помещение, маленькая комната освещенная всего одной тлеющей свечой на широком столе. Серебряные линии, завитки на сером дубе. За столом высокая фигура обращенная к нему спиной, а из-за плечей в омуте черной мантии выглядывает грязно-зеленое перо. На ровной глади в ряд выстроены чернильницы — три черные, одна красная, две золотые и самая небольшая и простая белая. Кончик пера опустился в вязкую черноту меж стен красной керамики. — Знаешь, ты мог просто признать, что куришь. — Слова куда-то вниз, в никуда, не ему.       Гарри снимает очки. Он просто хотел их протереть о край мантии, уголок черной ткани. Не хотел видеть как пошла трещина. Все в порядке, он просто купит новые.       Но он хотел впервые взглянуть в знакомое лицо без двух разбитых стекол. Юноша медленно обходит стол, не смея отрывать ресниц от холодной мраморной плитки. Фигура напротив не позволяла выйти лицу из тени над письмом. Тогда руки вздрагивают, поднимаются к первой попавшейся чернильнице. Только замахнуться.       Белоснежные осколки разлетаются по пергаменту, а черный мед заливает нарисованные круги и каракули, именованные письмом.       Неужели он не писал? Он солгал ему? — Я никогда не говорил тебе, что пишу, Гарри. Не выдумывай. — Бумага мнется под сдавленным гранитом — полным спокойствием в алых устах. Том, теперь он точно уверен, что это он, отворачивается, устремляет взгляд к голой стене, которая некогда была дверью.       Глаза Гарри же, напротив, ощупывают перламутровые пуговицы рубашки, обернутый воротник, выступающие ключицы, открытую шею. Он не искал сейчас ни роз, ни ромашек. Он искал осколки битого стекла в чужой коже, следы красных чернил и изумрудной туши. — И тебе не больно? — С сомнением спросил Гарри, едва тише молчания.       Ответа не последовало.

***

      Лиловый фарфор с характерным звоном подрагивал в окоченевших руках. — Гарри, но он прав. Курить вредно. — Это до добра не доведет. Никотин вызывает зависимость. — Тебе вздохнуть не дают. Постоянная одышка. — Он не любит тебя. — Что? — Резко трясет головой. — Кто… не любит меня? — Понимание пришло на середине вопроса. — Гарри! Я же помочь хочу, почему ты вечно делаешь вид, что между вами ничего такого не происходит. — Бесформенный голос слился в тонкий, женский тон подруги.       И вправду, почему он всегда такой? Он опустил голову вниз, чтобы занять себя рассматриванием тонущих в остывшем чае пылинок. Чай остыл, но лицо все равно обжег горячий пар, вздымающийся вверх к закрытому от людского взора небу. Или ему так показалось…       Иногда ему казалось, что он начал сходить с ума.       Мягкие клубни дыма щекотали подбородок и щеки, стирая из памяти ласковый смех застрявших в горле кусков стекла, нежную улыбку зла и напасти.       Гарри любил его.       Любил его цепкий, багровеющий взгляд. Размеренное дыхание, когда он возвышается над всеми, сбивчивое, когда возвышается над ним. Но больше всего он любил молчание, и ненавидел когда Том говорил.       Тогда где-то в черных от дыма легких возрождается нечто ржавое, то, что давно стало тонкой, пульсирующей нитью на бледно-голубой катушке. Которую хочется вырвать из сердца, а потом прогрызть, разодрать ее нутро, золотой песок что в нужный момент опаляет фитиль. — Гарри? — Тихо шепчет девушка, это Гермиона, Гарри был точно уверен в этом. — Я, — Он повел плечом. — Пойду.       Пыльная подошва раздавила куски фарфора на рубиновом ковре с оглушающим в тишине хрустом.       Гарри не встает сразу только потому, что его некогда сильные ноги превратились в сизую вату. В воздухе повисли нерешительные шорохи — теперь босые ноги ступали по шероховатой глади ковра до самого выхода. До двух створок из красного сандала, обрамленных резными косяками, переплетающихся линий оливковой лозы.       Он знал, кого найдет за той дверью. Знал и боялся. Боялся до дрожи в пальцах, до замерзания кислорода в легких, до скручивания в ровные кольца костей ребер. Гарри не хотел возвращаться сюда вновь, и только это заставило его прокусить только зажившие губы.       Пальцы дергают ручку, не сразу нащупывая ржавую замочную скважину. Он видел ее тысячи раз, но все равно в неверии раскрыл глаза. Ощупав карманы, он вновь убедился, что ключа у него не было.       Обернувшись, он не нашел ни Гермионы, ни дивана, на котором они сидели. Только теперь яро горящий камин, осколки фарфора на полу и… пыльный альбом. Бордовую обложку обнимала слепая паутина, пряча некогда выбранную обложку со львом. Может быть внутри прячется ключ?       Он ступает по острым, уже не таким ничтожным на вид, фарфоровым камням. Глубокий вдох. Мягкий на вид, но твердый на ощупь корешок с легкостью лег в его ладони. Судорожный выдох. Все было ошибкой.