Под чужой меткой

Последующие дни после визита отца прошли на удивление спокойно. Чонгук стал чаще бывать дома. Мы начали ужинать вместе, и иногда он даже спрашивал, как я провел день, внимательно слушал, как я рассказывал про письма от братьев, про то, что одному из них нужна новая обувь, другому — тетради. Он молча доставал кошелёк и передавал деньги, не задавая лишних вопросов. Я готовил его любимый рис с кимчи, следил за садом, и в какой-то странной тишине нашей жизни я начал надеяться, что, может быть, мы приближаемся друг к другу заново. Что, может быть, он всё ещё помнит ту нашу клятву — «Я спасу тебя, а ты спасёшь меня». Однажды днём я вышел прогуляться — редко, но иногда позволял себе короткие прогулки по окрестным улочкам. Воздух был свежим, весна понемногу вступала в свои права. Я остановился у витрины маленькой лавки, выбирая набор зелёного чая, когда услышал голос — знакомый, глубокий, низкий… голос Чонгука. — Ты совсем не изменилась, — говорил он кому-то. — Я скучал по нашим разговорам. Я медленно обернулся, и сердце застыло. На другой стороне улицы, под тенистой сакурой, стоял Чонгук. Напротив него — омега. Она была элегантна, в светлом пальто и с блестящими волосами, уложенными в строгий пучок. Они стояли слишком близко. Он коснулся её плеча, едва, мягко, но достаточно, чтобы я понял — между ними что-то было. Или есть. Или будет. Я не мог слышать остального, только наблюдал, как она рассмеялась — легко, звонко, так, как я уже давно не смеялся с ним. Чонгук улыбался ей — не так, как мне. Его глаза были живыми. Он был другим. Настоящим. Мир вокруг будто потемнел. Шум улицы стал глухим. Я стоял, не двигаясь, не в силах отвести взгляд. Хотелось вернуться домой. Хотелось исчезнуть. Хотелось — чтобы он посмотрел в мою сторону. Но он не посмотрел. Я медленно развернулся и пошёл прочь. Каждый шаг отдавался эхом в груди. Дома я снял обувь, прошёл в пустую гостиную. Посмотрел на стол, накрытый к ужину — кимчи тушилось, рис уже почти сварился. Всё, как он любил. И всё вдруг стало бессмысленным. Я сел на пол, обхватил колени руками. Грудь сдавило так, что трудно было дышать. «Я спасу тебя», — когда-то он это сказал. А теперь я начал понимать, что, может быть, я просто остался в той своей роли — спасённого. Обременения. Временного спутника. А может, и вовсе — тенью. Я пытался заняться чем-то — убрал посуду, сложил свежевыстиранное бельё, но всё это было как во сне. Голова кружилась, в груди жгло. Я лег на футо, но сердце колотилось так быстро, что не мог даже закрыть глаза. Я не плакал. Не мог. Слёзы будто застряли где-то в горле. Когда поздним вечером дверь открылась и в прихожей зашуршали шаги, я уже не мог встать. Чонгук вошёл, привычно сбросил обувь, позвал меня: — Тэхён? Ты дома? Я хотел ответить. Правда. Но голос застрял в горле, а в следующий момент перед глазами потемнело. Всё покачнулось, и я осел на пол, сжался от боли, пронзившей голову. — Тэхён?! — услышал я его крик как сквозь воду. Потом — сильные руки, подхватывающие меня, испуганные, дрожащие.

***

— Он в обмороке. Давление низкое. Дегидратация. Но не это самое странное, — врач в белом халате смотрел на Чонгука серьёзно. — Мы провели анализы. Он омега — да. Но без стабилизации гормонального фона. У него нет даже следа феромонной активности. Ни запаха, ни циклов. Эндокринная система как будто… заморожена. — Что это значит? — Чонгук сжал подлокотник стула, взгляд был напряжённый. — Это может быть генетическая аномалия. А может — следствие сильного стресса или травмы в раннем возрасте. Его тело как будто решило: «не время проявляться». И если так будет дальше — могут быть осложнения. Сбой внутренних систем, даже репродуктивная дисфункция. В этот момент я с трудом открыл глаза. Белый свет, запах антисептика. Всё пульсировало. — Гук… — выдохнул я едва слышно. Он тут же склонился ко мне, взял мою ладонь. — Я здесь. Тэхён, ты… ты должен был сказать мне. Почему ты молчал? — А что бы изменилось?.. — слабо улыбнулся я, — Ты и так сделал для меня всё. Я просто не хотел быть ещё большей обузой. Он нахмурился, глаза наполнились чем-то, что я не смог сразу прочитать — жалость? Вина? Или… страх? — Ты — не обуза. Ты мой… ты же знаешь. Я молчал. Потому что не знал. Вечером, в палате, когда медсестра ушла, а капельница тикала рядом, я сказал: — Гук, если хочешь, можешь развестись со мной. Я понимаю. Всё это время ты держал меня рядом, из благодарности. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. А я… я, видно, таким и останусь — без запаха, без циклов, ни туда, ни сюда. Он долго молчал. Потом подошёл ближе и сел на край кровати. — Я сам не знаю, что делаю. Но ты — часть моей жизни. И мне не всё равно. — Его голос был глухим, сдавленным. — Я виноват. Я должен был заботиться о тебе лучше. А не притворяться, будто всё в порядке. Прости меня, Тэ. Я впервые увидел, как он говорит это не как деловой мужчина, не как глава семьи Чонов. А как человек. Мальчик, с которым мы бегали по развалинам. И сердце заныло. Потому что я всё ещё его любил.

***

Первые дни в больнице тянулись, как холодная вода по коже — липко и невыносимо. Тело отказывалось повиноваться. Лежать было тяжело, сидеть — мучительно, даже дыхание казалось лишним усилием. Аппетит исчез, словно его никогда не существовало, а сны, если и приходили, были обрывочными и серыми. В них мелькали образы прошлого — крики, пустые стены, шаги папы, исчезающие в темноте. Врач заглядывал ежедневно. Мерил давление, смотрел в глаза, задавал вопросы — больше для формы. Чонгук то появлялся днём, то ближе к полуночи, тихо входил в палату с пакетами фруктов или книг. Он не умел говорить о важном — просто сидел рядом, не отводя взгляда, как будто этим хотел сказать: «Я здесь». И это, пожалуй, было самым тёплым, что я получал за последние месяцы. — Состояние стабилизируется, — наконец сказал врач. — Организм начал адаптацию. Он медленный, но живой. Я не сразу поверил. Но потом… стало легче. На третий день я встал. Просто так — сел, потом поднялся, сделал пару шагов до окна. Меня трясло, но это были мои собственные шаги. На четвёртый — я съел половину яблока и не почувствовал, что мир рушится. И в этом простом действии — в том, что я сам открыл окно и вдохнул холодный воздух — было столько свободы, сколько не было за последние десять лет. Я стоял и смотрел на улицу, на далёкие силуэты людей, на машины, на свет в окнах — и чувствовал, что впервые за долгое время живу не как долг, не как чей-то проект спасения, а просто как человек. — Как ты? — спросил Чонгук вечером. Он сидел напротив, без пакетов, без дел. Просто был. Его пальцы сцеплены, взгляд чуть усталый. Я пожал плечами: — Не так плохо, как думал. Наверное, я слишком долго терпел. Притворялся. Перед всеми. Перед тобой. Перед собой. Он кивнул. Медленно. — Мне жаль. Я не знал, что ты так один. — А ты не чувствовал себя один? — спросил я тихо. Ответа не последовало сразу. Только тишина. Но в этот раз она не давила. Она будто открывала двери — к тем словам, которые боялись быть произнесёнными.

***

На четвёртую неделю моего пребывания в больнице меня перевели в другую палату — чуть просторнее, с окнами, из которых было видно городские огни. Там уже находился ещё один пациент, его звали Хан Сиён. Он был омегой, чуть старше меня, с тёплой улыбкой и ясными, спокойными глазами. Сначала мы просто кивали друг другу утром, когда раздвигались шторы. Потом он начал задавать вопросы — как меня зовут, сколько я здесь, тяжело ли восстанавливаться. Он говорил немного, но с каким-то особым вниманием, будто каждое моё слово было важным. Я не был к такому вниманию привык. И потому, наверное, впервые за долгое время улыбался по-настоящему. — Ты не похож на больного, — сказал он однажды, когда я вернулся с прогулки по коридору. — У тебя взгляд живого человека. Просто, кажется, ты забыл, что живёшь. — Я долго жил в тени, — признался я. — Иногда забывал, каково это — быть собой. — А теперь помнишь? Я хотел было ответить, но в этот момент в палату вошёл Чонгук. Он остановился у порога, его взгляд сразу упал на Сиёна, который всё ещё держал мою кружку, что-то рассказывая и едва касаясь моей руки. Между нами ничего не было, ни малейшего намёка, но, видимо, этого и не требовалось. Чонгук молча подошёл, забрал из моих рук яблоко, положил обратно в миску и сказал ровно: — Собирайся. Мы едем домой. — Что? Но… Мне ещё здесь быть минимум два дня, — я растерянно посмотрел на него. — Я всё уладил. С врачами. У тебя больше нет показаний оставаться в стационаре. Сиён чуть напрягся, но ничего не сказал. Я же почувствовал, как холод медленно поднимается по спине. Это не забота — это что-то другое. Чонгук не спрашивал. Он решал. Как раньше. Но в его глазах впервые за долгое время горело что-то похожее на гнев — и на страх. Я послушно собрал вещи. На прощание Сиён пожал мне руку: — Иногда, чтобы вспомнить себя, достаточно просто, чтобы кто-то на тебя посмотрел… по-настоящему. Я ничего не ответил. Просто ушёл, чувствуя, как Чонгук идёт рядом, напряжённый и молчаливый. Мы вышли в ночь. Ветер трепал воротник халата. — Он тебе нравится? — вдруг спросил он, когда мы подошли к машине. Его голос был тихим, но колючим. Я посмотрел на него. — А если да? Он не ответил. Только распахнул дверь машины и сказал: — Садись. Мы поговорим дома. Мы ехали молча. Город медленно скользил за окнами машины, огни отражались в стёклах, как призраки чужих жизней. Чонгук держал руль крепко, с такой сосредоточенностью, будто боялся, что отпустит — и всё развалится. Как и мы. Я краем глаза смотрел на него. На сжатую челюсть. На напряжённые пальцы. На неровный вдох, когда он повернул на нашу улицу. Что это было? Его голос тогда, у постели, когда он спросил — «Он тебе нравится?» — он дрожал. Не злостью. Нет. Это была… эмоция. И я на миг подумал — неужели… ревность? Но тут же оборвал себя. Нет. Не может быть. Чонгук никогда не смотрел на меня так. Не чувствовал. Мы были союзом по расчёту. Спасением друг для друга, но не больше. Он обязан мне ничем не был. Да и я… я не мог позволить себе мечтать. Он просто не хочет, чтобы кто-то из посторонних знал, что наш брак — лишь фикция. Это контроль. Инстинкт. Не чувство. Мы подъехали к особняку. Чонгук заглушил двигатель и заговорил, не поворачивая головы: — Ты слишком доверяешь незнакомцам. Я молчал. — Особенно тем, кто умеет быть вежливым и слушать. Это делает тебя уязвимым. — А тебе важно, чтобы я был… защищён? — спросил я, не сдержавшись. Он повернулся. Его глаза были тёмными, почти чёрными в тени салона. — Мне важно, чтобы ты был в безопасности. И всё. Ни слова больше. Ни одного шага дальше. Я вышел первым и пошёл к двери. Лунный свет падал на дорожку перед домом. Внутри меня что-то замирало и ломалось одновременно. Я снова чувствовал себя лишним. Посторонним. Временным. А вдруг я правда был всего лишь временным? Дом встретил нас тишиной. Привычной, почти обидной. Я снял обувь, аккуратно поставил её рядом с другими парами, которые давно покрылись пылью. Когда-то я мечтал, что у нас будет одна — общая. Что мы будем возвращаться домой вместе, смеяться, спорить о том, кто оставил свет на кухне. Но сейчас даже шум холодильника звучал громче нас. Я пошёл в свою комнату. Он — к себе. Мы давно спали врозь. Так было легче… или, может, удобнее? Я переоделся в домашнее. Серый свитер и старые штаны, немного растянутые на коленях. Зеркало на стене отражало кого-то, кого я сам едва узнавал. Черты лица те же, но глаза — чужие. Пустые. Ни тепла, ни света. Я не помнил, когда в последний раз улыбался по-настоящему. На кухне Чонгук наливал себе воду. Я вышел, взял стакан, но не стал ничего говорить. Он тоже. Даже взглядом не зацепил. — Ты останешься на ужин? — всё же спросил я. Не знаю, зачем. — Нет. У меня встреча. Поздняя. — его голос был ровным, слишком ровным, будто выученная реплика. — Понятно. — я повернулся к мойке и делал вид, что что-то мою. Руки дрожали. — Не переусердствуй с прогулками по больничному саду. Этот парень — слишком разговорчивый. — его голос был за спиной, но я не обернулся. — Я знаю границы. — ответил я тихо. Слишком тихо. Почти шёпотом. — Хорошо. — и он ушёл. Я остался один. В пустой кухне, с капающим краном и стаканом, который я так и не наполнил. Я сел за стол и опустил голову на руки. Каждый раз, когда он отдалялся, я говорил себе, что это временно. Что он устанет от дел, от чужих запахов, от бесконечной гонки, и однажды вернётся. Посмотрит. Увидит. Поймёт. Но с каждым днём он уходил всё дальше. И, кажется, я был единственным, кто всё ещё стоял на том самом месте, где он меня когда-то оставил.

***

Стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Он был таким же, как тогда — глухим, наглым, требовательным. У меня в груди сжалось. Я уже знал, кто там. Я открыл, не успев сделать и шага назад. Отец стоял на пороге, в темной куртке, с заспанным, серым лицом и всё тем же запахом алкоголя и дешёвых сигарет, въевшимся в его одежду, как яд. — Ты думал, я уйду? — его голос был тихим, но в нём сквозила угроза. — Ты что, решил, что я просто зашёл на чай поболтать? Я ничего не ответил. — В прошлый раз я вежливо намекал, — продолжил он, делая шаг внутрь без разрешения. — А сейчас я пришёл сказать прямо. Или ты начнёшь платить, или я разнесу к чёрту весь твой хрустальный мирок. — Я ничего тебе не должен, — выдавил я, но голос предательски дрожал. Отец хмыкнул, приближаясь. Его глаза были мутными, но в них горела злость. Презрение. Жадность. — Ты мне должен всё, — прошипел он. — За каждый кусок хлеба, за каждый день, когда я не вышвырнул тебя с порога. За своё имя. Ты живёшь как король, а я всё ещё сплю на гнилом матрасе в сарае. Думаешь, это справедливо? Я опустил глаза. Слова застревали в горле. — Я расскажу, Тэхён. Всем. Всё. — Он ухмыльнулся, и в этом было что-то мерзкое. — Расскажу, что ты фикция. Что ты — просто пустая оболочка. Ни запаха, ни течки. И ты думаешь, этот твой Чонгук будет вечно покрывать тебя? А кланы? Как думаешь, им понравится, что ты занял место в их доме, основанное на лжи? Он замолчал и вдруг схватил меня за запястье. — У тебя неделя, понял? — его лицо приблизилось вплотную, дыхание резким облаком ударило в щёку. — Или я сделаю твою жизнь такой же, как раньше. Даже хуже. Считай, я предупредил. Он отпустил меня и вышел, не оборачиваясь. Я стоял, опираясь о стену, и чувствовал, как подкашиваются ноги. Он не кричал. Он даже не тронул меня по-настоящему. Но его слова были тяжелее ударов. И больнее. Словно что-то треснуло внутри, словно всё, что я с таким трудом построил, снова оказалось под угрозой. И я остался один, с этим страхом. На этот раз, похоже, он не уйдёт просто так.