повод загнать меня в горе.

Даню иногда сжимает. Ребра перетягивает повязкой, липнущей и царапающей кожу, а она заставляет из груди вырываться хрипам. До боли, до скрежущих зубов, блять. Словно вся повязка в засохшей и пахнущей блевотно крови, и только начни ее отлеплять ее от боков, как она начнет срывать вместе с собой куски мяса. Киреев жмурится в такие моменты. «Если я сожмусь в точку – маленькую точку в пространстве, меньше атома, – то смогу ли я скрыться от этого?». Если-если-если. На тысячи «если» надежд приходится миллион «если» страхов. Что если произойдет это, что если произойдет то? Кроет в рандомные моменты. В перерыве между парами и домашними делами – он сидит в пустой квартире за столом с каким-то комбинированным обедом из салата в лоточке и наспех сделанного кофе, а ребра сжимает снова. За этим тянется петля на горле и острая необходимость вырвать вены-трубки из запястий. Что, если. Что, если. Что, если. Что, если он так и останется юношей на кухне съемной хаты, без нажитого за спиной и будущего впереди? Что, если он не выберется из жизни среднего из средних? Что, если он лишь самозванец, попавший в свою жизнь случайно и на самом деле на его месте должен был быть кто-то другой? Это все стучит в ушах – заканчивается подкатившей тошнотой и превышением нормы громкости в наушниках. Бесконечным перебиранием треков, в поисках подходящего – как на четках, в поисках тех двух камешков, между которыми болтается миниатюрный спаситель на кресте. Жаль четки-песни не розарий, а субха – от начала до столь необходимого распятия идут повторения за повторениями. В метро, когда голову сотрясает шум несущегося во тьме вагона. После часа пик он ускоряется и нагоняет секунды, потраченные на более долгие остановки на станциях. В голове Дани опять звенит «что, если», не приглушаемое ничем и лишь гудящее в грохоте колес на одной ноте. Вместе с вагоном проносятся мысли – фотографии, видео и тексты о авариях в метро. Поезд сошел с рельс из-за плохо закрепленной стрелки, и на развилке влетел в разделительную стену – первый вагон всмятку. Из-за строительных работ по установке свай, одна из конструкций провалилась прямо в тоннель перед перегоняемым поездом. Взрывы, столкновения, «ошибки при строительстве», халатность. Все это давит его вниз, словно если он окажется размажен по серому полу, то на шарике Земле наступит порядок. Хочется вырваться из вагона, выбежать со станции и сбежать. Но он продолжает сидеть, даже через наушники начиная различать стрекочущий звук металлических конструкций, несущих его через темные тоннели и проклятую столицу. В короткие моменты, когда Даня задремывал за столом или упав на диван, чтобы полистать что-нибудь в телефоне. Он проваливался в сны, которые, из-за студенческих недосыпов и усталости, сжирали его. Тревожные картины настигали его в этой дремоте – пожары, теракты и войны. Один раз он вышел из концертного зала последним, когда пламя уже сжирало лестницу с крыши. До этого друг в лицо говорил ему худшие из вещей, и от этого тревога терзала внутренности, словно щенок, со всей силы треплющий тканевую игрушку. Даня отвечал, сидя в наполняющемся дымом помещении, что смерть ему предпочтительнее. А после остался один на один с огнем. И, видимо, так и не смог выбраться – проснулся, когда увидел лижущие крышу языки пламени в какой-то паре метров от него. В другом сне он не успевал – то ли спасти и вытащить из-под завалов, то ли попрощаться на похоронах. После он, сотрясенный этим, еще минут десять сидел, согнувшись и смотря в пол. Ведь не могло быть это быть реальностью – не могло все быть так? Не могла вина жрать его, прикрываясь тревогой. Удар. Удар. Удар. В дверь ломятся – он знает кто заранее. В маленькой квартирке не спрятаться – голоса за дверью кричат ему какие-то фразы про ордер и арест. И Даня утекает через шкаф – бешенный пульс сбивает какой-либо намек на рациональное мышление, а от того он думает, что это лучший вариант. В детстве же работало, да? Однако, когда дверь в квартиру распахивается и все пространство небольшой студии заполняется людьми в черных масках, с оружием и приказом, задняя стенка шкафа выпускает Киреева – он падает на спину, но почти сразу подскакивает, оглядываясь. И замирает. Вокруг гроба толпятся родственники – теть Люба, которая пару лет назад уехала в Анталию; папин брат дядь Леша, который когда-то закончил Бауманку; ба Оля, в черном платке и с иссушенной от слез кожей. В гробу – деда Тема, который умер, когда Дане было лет 12. Инфаркт. Его стаскивали со второго этажа по лестнице вшестером на носилках. Даня стоял на лестничной площадке, даже не зная, что всегда веселый усатый дедушка сейчас перед ним живой в последний раз, а на лице гримаса боли, из-за которой морщины становятся глубже и страшнее. Но стоя над телом деда, увы, Даня не чувствовал ничего, кроме жалости к потерявшему отца отцу и бабушке, потерявшей мужа. Все начали трогать дедушку за носок туфли, прощаясь с ним – он двинулся за ними, тоже неловко потрогав ботинок. Осознание потери не сжирало его. Сжирало понимание, что ба Оля умрет через пару месяцев, так и не смирившись со смертью деды Темы. Даня не совсем понимал, почему это произошло, когда ему было 12 лет. Они часто ругались, ба постоянно ворчала на деда, а он называл ее ведьмой. А потом вырос и понял, что, когда ты взращиваешь с человеком детей, живешь бок о бок сорок, пятьдесят лет – терять его подобно умерщвлению самого себя, ведь это не пресловутая «половинка», а буквально твоя жизнь, та ее часть, с которой не расстаться после 50 лет вместе. Есть родной язык и, если ты не переехал в юности, то к сорока годам ты навряд ли сможешь его забыть, если внезапно уедешь. Вот так и с браком, видимо – проживи с человеком полвека и смерть одного убьет второго. Даня видит, как ба плачет над гробом. Сгибается, но падает всего две слезы, прячась где-то в седых кудрях деда. И Даня знает, что это, наверное, один из тех моментов, которые ты запоминаешь, а после не можешь разорвать с человеком. Старикам хочется, чтобы их запомнили активными и веселыми. Никто не хочет, чтобы его помнили бледным, с нарисованными глазами и несколько дней как остановившимся сердцем. Даня просыпается. На часах три часа ночи – он успел проспать часа четыре, может чуть больше. Сердце стучит, а воздуха не хватает. Он опускает голову, закрывая глаза и сжимая одеяло в соскальзывающих пальцах. Ладонь касается его спины, со второй половины кровати слышно тихое «че такое, причина тряски?», перебиваемое, видимо, зевком. А ответить и нечего. Кирилл кидает на него заспанный, но серьезный взгляд, пытаясь понять, в чем причина внезапного подъема в середине ночи. А после тянет Даню обратно вниз, заставляя лечь, и крепко обнимает. – Все будет хорошо, – вызевывает он дежурно, – ты это… спи. Пройдет.