Тело не для удовольствий

Это случилось по просьбе Робин. То есть, Бутхилла все устраивало и так. Понятие «Удовольствие» исчезло еще в день смерти его прежней жизни, новое тело лишь окончательно забило последний гвоздь в крышку гроба. Но, как ни крути, он оставался живым человеком. Не впадать в уныние и не опускать руки ему помогала жажда мести, а не расчеловечиться с концами - его внимательный живой ум, открытый ко всему новому. Он мог испытывать яркие эмоции, чувствовать вкусы и запахи, необычайно остро видеть этот мир, слышать звуки - даже лучше простых смертных - и… всё. Всё остальное было лишь инструментом. Оружием. Но того, что было ему доступно, было более чем достаточно. Удовольствие несмело вернулось в его жизнь с появлением Робин. С её мягким смехом, вниманием к окружающим - и к самому Бутхиллу - любовью к жизни. С их несуразными свиданиями, где они то впишутся в конкурс по поеданию бургеров на скорость, то случайно попадут в фокус внимания уличных интервьюеров - которых Бутхилл швыряет в кусты за нетактичные вопросы (в кустах кто-то ойкнул когда туда приземлилась эта пара назойливых пушистиков? Эээ да пофиг), то на спор пытаются перепеть птичек-оригами. О, а её шутки! Твою ж милашку, Бутхилл старался сдерживать себя в присутствии леди, пока она внезапно сама не выдала такое, за что, как говорят в некоторых мирах, попадают в ад. Ну или просто следует помыть рот с мылом. И здесь Бутхилл уже окончательно расслабился - в его жизнь пришла гармония, как бы иронично это не звучало. Радости от каждой встречи, каждого сообщения - было достаточно. Поцелуев, от самых лёгких «клюющих», то глубоких и чувственных - было достаточно. Пальцев, нежно сжимающих волосы на загривке; скольжения языка по ушной раковине, обжигающего по нему горячего дыхания - было- ...ох. Но она сказала, что может дать ему гораздо больше. И вот так они здесь оказались. Как ни крути, для самого Бутхилла секс был достаточно бесполезным процессом с физиологической точки зрения. Все что ниже головы - напрочь лишено любых ощущений. Когда-то он мог чувствовать фантомную боль или фантомное прикосновение к коже, но это была лишь игра его мозга, тактильная память его старого тела. Со временем и это забылось. И теперь максимум, что он может «почувствовать» в теле - это перегрев компонентов. Но это было неважно, потому что сейчас он думал вовсе не о себе. И, что ж, Робин не соврала, это было действительно что-то новое. Потому что теперь, между её бедер, Бутхиллу казалось что он чувствует слишком много. Её рука в его волосах, её тихие чувственные стоны - и просьбы, то быть помягче, то побыстрее, то взять чуть выше - её едва уловимый вкус, и нежная кожа бедер, то и дело сжимающих его голову - эоны, спасибо, что он способен чувствовать это. Ей стоит невероятных сил попросить его остановиться. Он теряется: разве он делает что-то не так? Почему он не заметил? Беспокойство нарастает скрежетом метала изнутри. Но она лишь тянет его к себе наверх, нежно целует его в щеку и предлагает кое-что попробовать. …ладно, лепить на себя секс-игрушки - было вполне ожидаемо в их ситуации, и Робин, кажется, обо всем заранее позаботилась сама: что лучше подойдет для неё, какие варианты креплений возможны на Бутхилле. Бутхилл не возражает. Да если она хоть скажет ему встать на четвереньки и погавкать - он без вопросов это сделает. Пытаясь скрыть накатившую скованность и смущение, он тянется к ней за поцелуем. Она отвечает и неожиданно подминает Бутхилла под себя - твою милашку, силёнки-то откуда? Робин выпрямляется, и он садится, следуя за ней, продолжая целовать-выпрашивать поцелуи, носом водить по ее шее, пока она легонько чмокает его в висок и кладет его руки себе на талию. Она специально не раздевалась целиком, оставшись в одной только белой шелковой ночнушке, чтобы между ее кожей и металлом оставался гладкий барьер. Робин не боялась металлических прикосновений. Бутхилл боялся. — Ты ведь… не против? - голос Робин едва уловимо дрожит, и Бутхилл понимает, что на самом деле уверенности в ней сейчас не больше, чем в нём. Он кивает. Это всё только ради неё. Главное - чтобы ей было хорошо. Она опускается с шумным выдохом, полы ночнушки закрывают их бедра. Упирается руками в металлическую грудь, и Бутхилл следит, чтобы она не поранилась. — П-подожди еще немного, хорошо? - в этот раз она почему-то полностью сосредотачивается на себе. Двигается словно на пробу, адаптируется, прислушивается к своим ощущениям. Бутхилл внимательно смотрит, чтобы в случае чего всё остановить. Сейчас он не совсем понимает правила игры, и ему остается только наблюдать. Он хочет прижать её к себе - но боится случайно навредить. Он хочет запустить руку под ночнушку, и… Помочь. Но не может. Что ему, пушистик их подери, делать с этими руками? Перчатки что ли надевать? Дыхание Робин перебивается тихими стонами, они становятся более ритмичными, постоянными - обретают гармонию - а сама она словно пребывает в трансе. Наконец она находит в себе силы поднять затуманенный взгляд, и тянет руки к его голове - Бутхилл соврет, если скажет, что не жаждал этого. Она целует его. Запускает обе руки в его волосы, чуть сжимает пальцы, и… У него все плывет перед глазами. Отголоски странной мелодии звучат где-то далеко, на самом краю разума. И прежде чем он успевает что-то осознать - его прошибает ощущениями. Невыносимым возбуждением, чувством заполненности, бесконечной нежностью и… страхом - страхом сделать что-то не так, быть отвергнутым, напугать. Бутхилл хочет кричать - от того, что слишком много, от того, что слишком сильно. От того, что не чувствовал… Ну, что-то из этого - уже очень много лет, а что-то - никогда в жизни. Он в смятении, но не хочет, чтобы это прекращалось. Напротив: желает, чтобы миг продлился дольше, чтобы успеть его изучить. Нотка страха из коктейля чувств постепенно растворяется и сходит на нет (это был чужой страх?) В этот момент он понимает. И бросает беспомощный взгляд на Робин, которая с виноватым видом отстраняется, но связь Гармонии не разрывает. — Твою ж милашку… Это?.. — Тебе нравится? Это то, что я хотела тебе показать. Робин берет руку Бутхилла и кладет на свое бедро - прямо на голую кожу - и тут же ловко подсовывает свою руку под его ладонь. Он гладит её бедро её же рукой. И чувствует это. Чувствует её кожу «своей» кожей. Ощущение странное, «перевернутое», как риф потока сновидений. Но такое настоящее. Робин двигает бедрами - Бутхилл задыхается. Он толкается сам из любопытства - сама Шипе позавидовала бы тому как синхронно они застонали от прошившего их тела удовольствия. Он шлет всё к эонам и наконец обнимает её - теперь он чувствует то же, что она, он больше не может ей случайно навредить, как и не может допустить ошибку. Робин прижимается щекой к его щеке и просит продолжить - но уже так, как хочется ему. Её тело замкнуло цепь, став проводником удовольствия для бесчувственной металлической тюрьмы, в которой заперт человек - человек, переживший смерть, но ставший самой жизнью. Все, что Бутхилл дарит ей - возвращается к нему. Его эмоции от этих ярких ощущений - невероятно сильные, удущающие, ослепляющие вспышками - возвращаются к ней. Никто из них ни за что бы не сказал, чьи слезы благодарности, нежности, бесконечной любви текут у них одни на двоих. И Бутхилл не соврет, если скажет, что чувствует себя живее чем когда-либо. Надолго их не хватает. Из-за Бутхилла. Его ощущения - обострённые с непривычки, приправленные нежностью и мольбой - резонируют в галовианку, поэтому для обоих все заканчивается слишком быстро. Робин со стоном выгибается ощущая чужой оргазм, ставший её собственным. Она разрывает связь Гармонии и обмякает на руках Бутхилла, стараясь отдышаться и прийти в себя. Цепляется за него. Тянется к его лицу, чтобы благодарным поцелуем поставить последнюю печать - и приходит в ужас, когда замечает, как за спиной Бутхилла валит дым. Это тело не было создано для удовольствий.