Печальный принц

      Часы в зале били десять вечера. Гости восторженно наблюдали, как из увешанного канделябрами коридора выходила фигура – вся белая и блестящая. Перешёптывались, прикрывая рот узенькими ладошками в перчатках, дамочки у стены. Даже пара приглашённых офицеров оценивающе проходились по той фигуре взглядом, прерывая недолгие шутливые разговоры. Сегодня все в особняке знали, что Теодор женится. Сыну почившей графини, которому вот вот должно исполнится восемнадцать лет, нашли невесту. А вон там, у дальней стены, стояла в окружении знакомых дам, его приёмная мать. Холодная, сдержанная миссис Барбур. Даже такая спокойная женщина сегодня волновалась, искала глазами почти родного сына и его невесту – беленькую, аккуратную Кисти, родную дочь. Та всё время, как резвая лошадка, подбегала то к одному гостю, то к другому, обмениваясь объятиями и восторженными улыбками. А Теодор напротив – стоял у большого окна, предпочитая отмалчиваться, и лишь изредка отвечал на чужие вопросы и поздравления. Праздник был в самом разгаре. Звенели бокалы, шуршали вместе с шепотками и сдержанным хохотом подолы платьев. И миссис Барбур, несмотря на волнение, радовалась и улыбалась. Счастье-то какое! Ведь тогда, после всех проблем и потерь, в их семье всё будет по-новому – и будет любовь, гармония. Ну кто же знал, что жених не желал свадьбы? Кто же видел, кто замечал, как тускнеют за оправой очков его светлые глаза? Теодора не привлекала эта предсвадебная беготня, наряженная невеста и куча гостей из разных уголков города. Он, безусловно, любил свою приёмную мать, сводных братьев и сестру, желал им только лучшего. И от того – от своей глупости, безотказности и боязни расстроить миссис Барбур, которая за несколько лет уже стала ему роднее сбежавшего, чёрт знает куда, отца – теперь он стоял здесь, у окна, с сжатым в груди сердцем, понуро опустив голову. Блуза, застёгнутая на все пуговицы, давила на горло, точно петля на эшафоте. Сбегать перед всеми и расстраивать Кисти на веду у матери не хотелось тоже. Но Тео, знающий её секрет, скрытый от глаз матери, волновался перед ней не так сильно, как перед миссис Барбур. Секрет в человеческой форме, такой весь статный, гордый парень, к которому невеста бросалась в объятия при любой удачной возможности. Вечером, пока мать ужинала в дальнем зале на светской встрече, она выбегала на улицу, где её ждал её собственный принц. Без коня – так и так – они вдвоём – всё равно, что принц и принцесса. А сейчас Кисти мило беседовала со знакомой девушкой и матерью, неприменно рассказывая им, как счастлива она от этого события. Ну, да. Теодор на это неприлично закатывал глаза, пока стоял в дальнем углу, но, выходя в середину зала, чтобы взять бокал вина, натягивал невозмутимую, вежливую маску. У него-то принцессы не было. А вот причина, почему он отсчитывал минуты на часах, была – ещё как. То, что отвлекало его от светский встреч и тоски по умершей матери, от всех кошмаров, где её сбивает колесница, где на её прелестном платье расплывается алым цветком смерти кровь. От всех страхов, растягивающих его тело на кровати в беспомощной дрожи ночью. То, что оборачивало его печаль и тревогу в радостное спокойствие и смех. Эта причина возникла на жизненном пути Тео ещё три года назад и теперь делала его пребывание в вычурном особняке чуть лучше. Живее. Потому что он точно знал: вот, сейчас стрелка на больших часах доберётся до одиннадцати, и он сможет уйти. Тайком, незаметно и тихо. Словно и не было его тут, жениха. Расстраивать миссис Барбур не хотелось. Но ещё больше не хотелось притворяться и дальше, что вся эта шумиха с помолвкой его радует. Кольцо уже как пару часов на нём, невеста – теперь законная жена. А гости, хоть и подходят к нему иногда, однако, получая вежливые, но короткие ответы, тут же отходят к Китси и его приемной матери. Понимают, видимо. Именно поэтому Тео, допив бокал вина и зацепившись взглядом за невозмутимую фигуру миссис Барбур – та отвлеклась и теперь не поглядывала на него каждую минуту, — проскальзывает обратно в коридор, ведущий в его комнату. Там тихо и свежо, непротоптано сотней гостей, и луна пытается пробиться сквозь шторы. Войдя, он наконец расслабляет плечи и, простояв так минутку-другую, ступает к большому окну. Сердце колотится в ушах, когда пальцы хватаются за бархат штор, как за ткань, скрывающую загадочное полотно художника. Одним рывком тянут их в стороны – пробивается, наконец, в комнату лунный свет. Тео щурится, отводя взгляд, хотя и стоял минуты назад в заполненном яркими свечами зале – успел отвыкнуть. Сомнения не успевают протиснуться в опьянённый чувствами разум, и жених дёргает за ручку, распахивая окно настежь. Вот – прохладный воздух ударяет в лицо, слепит глаза бледный шар луны. Он не думает – просто переступает раму и прыгает с первого этажа прямо на мягкую траву. Встаёт, отряхивается наспех. И бежит, бежит, как умеет – от проблем, от печали, к знакомому месту. И ведь не добежал ещё – а уже рвётся из горла задушенный смех, блестят от радостного волнения глаза. Вот – птицы. Вот – маленькие жёлтые лепестки цветов в траве и ночной воздух. А вот Тео, маленький, точно наяву, бежит по тропинке за мамой и хихикает, когда она поднимает его на руки. Ветер толкает его в спину, словно тянет к тому месту, сквозь ночную улицу, подальше от шумного праздника. А вот и поляна. Раскинутая неподалёку от его дома, окружённая небольшим лесом, поляна. Зимой, в стылые морозы, тут мертвенно тихо и даже страшно. Но это если Тео один. А если в спину прилетает комок снега и, заодно с ним, гаркающий хохот, то ребячливое веселье затмевает всю тревогу. Сейчас поляна полна фиолетовых, синих и желтых кружочков цветов, а пышная листва деревьев вокруг – точно защита ото всех кошмаров и печалей. Шелестит трава. У него и брюки белые перепачкались уже все, и пиджак немного. Но какая разница, правда? Какая теперь разница, когда там, на траве, закинув за голову руки, лежит Борис, и перед ним можно быть хоть каким, – и запачканным, и печальным, и встревоженным – тот всё равно будет лежать с ним бок о бок до самого утра. Порой Тео кажется, что если Борису предложить ему сбежать – не так, не на ночь, а на неделю, на месяц, или даже год – он и на то согласится. Борис бесстрашный и капельку безрассудный. А может, и не капельку вовсе. Но Тео это безрассудство и наглое, неприличное для его чересчур приличной семьи, чем-то увлекло. И заразило. Пустила в него корни эта кривая улыбка, смех и каждая авантюра, которую тот предлагал. Тео так сильно влюбился в этого азартного юношу, которого однажды повстречал в парке, опечаленный и встревоженный очередным кошмаром о матери, что и сам готов был поверить в своё безрассудство. Весь вечер его не покидало напряжение, сковывающее грудь. Волнительные мысли о том, что ему не место на этом празднике, что он всё портит своим отвержением. Но теперь, когда загривок щекотала трава, а Борис шутливо пихал его ногой, пытаясь придвинуться ближе, все проблемы больше не казались такими уж огромными и катастрофическими. Или, по крайней мере, забывались. Они не уходили полностью – кольцо всё ещё было на руке, а миссис Барбур наверняка уже заметила пропажу жениха, но эти проблемы затихали в его голове от чужой руки на животе и хриплого голоса. Борис рассказывал ему что-то и, сам того не осознавая, успокаивал каждым своим смешком и взглядом глаза в глаза, шторм в его море. — Слушай, — начинает вдруг тот, поднимая глаза на звёзды, — неужели настолько всё плохо? Тео, недоумевая, выгибает бровь, но даёт ему продолжить. — Невеста твоя красавица, говорю. Я бы и сам на такой женился! — Она любит другого, — снимая очки, выдыхает Тео. Знает он это уже как месяц, но Борису рассказать всё никак не мог. Да и зачем это? В Китси он не влюблён. В Китси он не нуждается, как и в разговорах о ней. — А ты чего? — Борис приподнимается на локте, упираясь своим блестящим взглядом в его переносицу. Однажды Тео, ещё совсем маленький, увидел любимую картину мамы. Мало слов запомнилось о ней тогда. Но одно он помнит точно: как мама восторженно рассказывала о шедевре искусства, а он, слушая её, сочувственно поджимал губы, стоило зацепится взглядом за маленькую цепочку, удерживающую птицу на жёрдочке. Крохотный щегол просидел на ней всю жизнь, без возможности сорваться с цепи и улететь. И это цепляло маленького Тео больше всего. Взрослый Тео ощущал себя, скованным своими страхами и притворством, этой птицей с картины. Но когда он был рядом с Борисом – с каждым днём, с каждым месяцем, цепь потихоньку исчезала. Он был готов вот-вот расправить крылья и взлететь в высь. Уже почти... Вздохнув, Тео осмелился повернуть к нему голову. — Что – я? — переспросил он, раздумывая, не слишком ли глубоко прозвучат его следующие слова. Бог с ними. Пусть. — Я влюблён в тебя. Борис будто и не удивился вовсе – лишь приподнял брови слегка удивлённо. И ухватился за его руку на траве своей грубой ладонью, неотрывно глядя в лицо. Борис пахнет папиросами, которые он стащил у отца и принёс сюда, на поляну – в воздухе до сих пор витает дымок. У него черные, точно у щенка, глаза, и глубокий, несмотря на пьяный блеск, взгляд. Всё он понимает. Бориса тяжело удивить, хоть и эмоций в нём – целая гора. А вот Тео тут же вскидывается, стоит шершавым губам уткнуться в его рот. Но и это удивление его не останавливает, не замедляет. Тео только заводит руку ему за спину, целуя в ответ. Так же настырно и пьяно; в нос ударяет запах спиртного, и его ладонь с силой сжимается в черных кудрях. Очки в то же мгновение оказываются меж ловких пальцев и больше не жмутся неудобно в переносицу. — Ну, Тео... — отстраняясь, хитро улыбается Борис. Почти смеётся; дрожит грудь от лёгких смешков. И всё смотрит, смотрит на него пронзительно – Тео, честное слово, не понимает, почему. А потом тот улыбается шире и выдыхает в щёку смешливое: — Ну принц! Тео смущённо хмурится и толкает его в плечо, отводя взгляд. Пьяный Борис всё же не сдерживается и хохочет во весь голос – его смех разносится по поляне и, кажется, распугивает ночных птиц, сидящих на ветке дуба. Такой вот он: громкий и наглый. Родной. Когда "принц" уворачивается от его тычка в бок, он наваливается на него всем собой и обжигает ртом щёки, смеясь: — При-инц, Тео! — Ну хватит... Тео, конечно, хмурится, ради приличия. Но какое же тут, на поляне, где они едва ли ни катаются по траве и шутливо хватают друг друга за волосы, может быть приличие? Вот и маленького притворства Тео хватает ненадолго – он сразу сдаётся под щекотливым касанием рук и тоже жмётся улыбкой в худую скулу. И именно здесь, в эту минуту, он чувствует, как эта невидимая цепочка, удерживающая его от свободы, наконец рвётся.