Стыд

***

Эва

Лестница в общежитии, моргающая лампочка, туман в голове. Я поднималась на свой этаж слишком долго, будто надеясь, что попаду в другое место. В место, где все можно разложить по полочкам и понять, на что подписалась, приняв предложение мистера Батлера. А нужно ли понимать? За прошедший день я получила больше удовольствия, чем, вероятно, за всю жизнь. И Амен точно может дать больше. Но его… увлечения? Это же больно, ненормально и красиво только в фильмах с соответствующим рейтингом. Нужен ли мне такой опыт? Герса точно скажет, что да, видимо, поэтому я не спешила ей звонить — хотела услышать себя. Но внутренний голос онемел, стоило зайти в блок. В кухонной зоне Дия рылась в морозилке и спешно вынимала из нее замороженные продукты. На диване, прижимая ладонь к щеке, сидел Тизиан. Он морщился, и несложно было догадаться, отчего, ведь от глаза до скулы расплылся огромный синяк. Я застыла, прикидывая, что могло произойти. В последнее время Кингсли был очень тихим и везде носился за Дией. Не шутил, не принимал приглашения Аша на бесконечные вечеринки… Черт! Он вел себя так из-за того, что не уследил за Дией, и та залезла на крышу. Вероятно, ждал гнева мистера Батлера… и дождался? Амен его избил? Но когда, если час назад мы были вместе? Прислал кого-то? Своего здоровенного водителя или еще кого побольше? Вот мудак! Сам же виноват в том, что его сестра сходит с ума! Он же давно дружит с Тизианом, почему смеет так поступать?! — Чего встала? — возмутилась пиявка. — Замороженный шпинат поможет снять отек? Я замялась и выбежала в коридор, быстро доставая телефон. Совсем недавно восхищалась мистером Батлером, буквально в рот ему смотрела, а теперь от несправедливости перехватывало дыхание. Мало того, что Амен обходится с сестрой, как последний мудак, так еще и отыгрывается на Тизиане — человеке, терпение которого граничит с ангельским. До этого я искала Батлеру оправдания, но синяк на лице Кингсли слишком сильно напоминал те, которые оставались от кулаков отца. На Исе, на маме, на мне. Мы никогда их не заслуживали, но всегда получали. Это же так просто — отыграться на слабом, особенно, когда не знаешь, куда деться от собственной никчемности, злости и бессилия. — Да? — спокойно ответил Амен. — У тебя есть хоть что-то, отдаленно напоминающее совесть? — быстро заговорила я. — Дия оказалась на крыше по твоей вине! Это не Тизиан должен бегать за ней, как собака, а ты нормально себя вести, понимаешь? Говорить со своей родной, блять, сестрой, узнавать, как себя чувствует, а не скидывать ее на других людей! Это твоя обязанность! Стукнув зубами, я замолчала и прислонилась к стене. На том конце провода — тишина. Ни вздоха и ни малейшего намека, что Амен услышал. — К чему это? — отстраненно спросил он. — Боже, неужели, у тебя нет смелости признать собственный косяк? — искренне удивилась я. — Никогда бы не подумала, что ты трус. Мне было что сказать. Оскорбления искрами сыпались на язык, но осели, когда из нашего блока вышел Тизиан и заговорил: — Что с тобой? Тоже ушиблась? — А? — издала я и по-глупому заморгала. — Ну, свет же вырубили, — Кингсли пожал плечами. — Я вот не рассчитал габариты вашего дивана. Пойдем? А то Дия, кажется, собирается вызывать Скорую. Он беззаботно постучал пальцем по своей распухшей щеке и кивнул на дверь. — Да-да, секунду. Только договорю. Кингсли зашел обратно, пока я боролась со зверским желанием сбросить вызов и выключить телефон на ближайшие сутки. Получается, я зря наехала на мистера Батлера. Очень зря. — Я все еще тут, Эвтида, — его голос едва не душил. — Прости, — зажмурившись, пролепетала я. — Просто у Тизиана на лице огромный синяк и… — И ты решила, что я в этом виноват? — Да. — А еще решила, что можешь учить меня? Я не слышала гнева или раздражения. Только спокойный размеренный тон, от которого хотелось приложиться головой к стене. — Я не должна была… — Не должна, — перебил Амен мою невнятную речь. — Мы разберемся с этим завтра. Советую выспаться. Он не попрощался. Я несколько секунд постояла с прижатым к уху телефоном и вернулась в комнату. Дия действительно паниковала, словно впервые в жизни видела синяк. Я кинула Тизиану заживляющую мазь и доплелась до кровати, где еще долго мяла ногами одеяло. Одна вещь напрягала и радовала — завтра мы встретимся с мистером Батлером, несмотря на мой нелепый выпад. Тело все еще жаждало его рук, а разум побаивался, ведь вряд ли за ночь Амен забудет, как я на него кричала.

***

Следующий день

«Пять пятьдесят», — высветилось на экране блокировки, который я жгла глазами всю дорогу. Водитель мистера Батлера остановился у небоскреба, где находились «Животные». Выйдя из машины, я остановилась у входа. Задрала голову. Серая стеклянная коробка резала тусклое небо. Такие раскиданы сотнями по Нью-Йорку. Некоторые — вершины архитектуры и символы расцвета Америки; другие — пустые и безликие, наштампованные в начале двухтысячных. В детстве мне нравился каждый. Видимо потому, что однажды, когда у отца еще была работа и не было алкоголизма, мы с матерью приехали встретить его. На желтом такси с мягкими сиденьями, в летний день, от жара которого едва не плыл асфальт. Папа вышел из такого же огромного здания, в голубой рубашке и с важным видом. Он выглядел, как человек, способный подчинить целый город своими проектами. Отец купил мне мороженое, и самой большой проблемой стало решение, кого взять за руку свободной рукой — маму или папу. Мы гуляли по шумной улице Мидтауна, а я бегала от одного родителя к другому, доедая тающий пломбир и хватая их пальцы, чтобы ни одному не стало обидно. Я выдохнула, стараясь прогнать от себя слишком далекое прошлое. Оно не важно, ведь от счастливого ребенка во мне не осталось ничего. Теперь есть настоящее, в котором я совершаю странные поступки и иду на поводу странного человека. Ему никогда не будет дела до моей глупой боли из-за полуразрушенной семьи. Возможно, это хорошо. Мне не нужна поддержка, тепло и понимание. К чему это? Плакаться у кого-то на плече — для тех, чьи проблемы могут смыть слезы. А мои со мной до гроба, так что проще принять и идти дальше. Дальше по темному коридору прямиком в огромный зал клуба, усыпанный неоном.

Promise

Людей на танцполе было много. Они размывались в ядовито-темных цветах, женщины сливались с мужчинами, пошлые движения так подходили музыке, что не вызывали отвращения. Я шла медленно, понимая, что за мной наблюдают мертвенно-серые глаза. Они точно смотрели на мое тело, обтянутое черным коротким платьем. Я знала, а после нашла этому подтверждение. Амен выделялся в толпе. Руки в карманах брюк, взгляд, владеющий миром, и скука, которая точно растворилась, как только заметил меня. Я плыла навстречу, желая прибить его к полу невысокими каблуками и бедрами, покачивающимися в такт музыке. Хотелось стать для него роком. Не просто сексом на пару ночей. Не просто увлечением на несколько дней. Не просто капризом зазнавшегося богача. Чем-то сводящим с ума. Забирающимся под грубую бледную кожу, чтобы бродить по синим венам и отражаться в зрачках. И, кажется, мне удавалось. Он смотрел, не моргая, пока не оказалась прямо напротив него. Подняла руки в ритм, прикрыла глаза, слегка улыбнулась. И ладони, большие, холодные, легли на ягодицы. Плотно, с осязаемым желанием. Танец владел обоими. Влево, вправо, глаза в глаза, дурь в дурь, и клуб исчезал. Только тела вплотную, которым не нужны разговоры, алкоголь и другие стимуляторы, помогающие прочувствовать жизнь. Его пальцы скользили по ткани вверх, к талии, зажимая ее в тисках. И мне так нравилось, что в голове не оставалось ничего, кроме желания снова ощутить Батлера в себе. Я вспоминала, как он трахал меня, точно краснела и жалась сильнее. Ластилась. Плавилась о жесткую ткань его рубашки и смотрела вверх, где глаза, прикрытые светлыми ресницами, хотели. Меня. Только меня. Мы танцевали, его запах холодил мои легкие. Нам бы обсудить хоть что-то: мою выходку с Тизианом; Дию, жаждущую внимания; его увлечения. Но, пока ладони Амена плавили ребра, язык немел. К черту. К черту повседневность, проблемы, чувства. Хочется физического, грубо, без последствий. Батлер, будто читая мысли, увел меня с танцпола к той самой двери, которую когда-то я приняла за аварийный выход. Он держал меня за руку. Горячо. Ковер с темными узорами и двери на равном расстоянии друг от друга. Мы все еще не проронили ни слова, и от этого казалось, что сглатываю ужасно громко. В мозгу взрывались десятки полярных мыслей. От «я совершаю огромную ошибку» до «это самое правильное из всего, что когда-либо делала». Говорят, истина всегда где-то посередине. Но, кажется, в стенах клуба Амена Батлера ее не было вовсе. Она боялась даже появиться в месте, пропахшем запретно-сладкими желаниями. Он открыл одну из дверей. Разврат ассоциируется с красным, но тут царил фиолетово-синий. Подсветка ползла по потолку, вскользь освещая комнату с большой кроватью и стенами, заполненными встроенными шкафами. Никаких цепей и приспособлений, которые я успела напредставлять прошедшей ночью, но прохлада, ползущая по щиколоткам, и его дыхание позади заставали замирать, надумывать, предвкушать. — В телефонном разговоре ты позволила себе многое, — его голос смешался с щелчком дверного замка. — Я… подумала, что ты… избил Тизиана, — сквозь тяжелые вздохи отвечала я. — Не мои методы. Усмешка. Подошел сзади, но не коснулся. — Правда? — не удержалась от вопроса я и прошлась глазами по комнате. По центру стояла длинная кушетка, которая сливалась с полумраком. — Самое тяжелое в наказании — его ожидание, — Амен провел руками по моим волосам, убирая за уши. Невесомо и медленно. — Кингсли изводит сам факт, что когда-нибудь я напомню о случае с сестрой. — Меня ты тоже изводить собрался? — стараясь сохранить спокойствие в голосе, спросила я. — Частично, — отойдя, произнес он. — Сейчас узнаешь. Обернулась. Он опирался спиной на стену со скрещенными руками. Амен красив, ужасно красив, и дело даже не в чертах лица или массивном теле. Ожидание в его взгляде током ползло ко мне, покалывало, тянуло навстречу. Он — сплошное напряжение, не уходящее от меня даже во сне. Я смотрю на него, как люди, замеревшие в момент катастрофы, смотрят на ядерный гриб, туча которого уничтожает атмосферу. Батлер тоже когда-нибудь уничтожит — глупо отрицать. Но сейчас мне хорошо, пока взрыв не добрался до сердца. — Придумала стоп-слово? — спрашивает он без намека на смущение, которое тут же парализует меня. — Эм-м-м, ты не упоминал, что… нужно. От возбуждения к растерянности за секунду. Неужели, станет настолько больно, что захочу прекратить? — Вряд ли оно понадобится, но все же… — Люблю, — перебиваю, и Амен приподнимает брови. — Ну, я точно не скажу «люблю» просто так. — Разумно, — его голос холодеет. — Разденься. И не спеши. Пересыхает во рту, пальцы немеют, но тянутся к ткани на бедрах. Она ползет вверх и будто снимает кожу. Не больно — обнажает. Обнажает все: сомнения, страхи, готовое тело и неготовый разум. Я стараюсь раздеваться плавно, и получается, потому что вижу — наблюдатель доволен. Амен чуть сжимает губы, а вены на руках проступают все отчетливее. Ему идут засученные рукава. — Дальше? — спрашиваю смелее, пока его глаза изучают, как бюстгальтер огибает грудь. — Да. Застежка, держащая кружева, поддается. Перехожу к низу. Вместо белья по коже бегут мурашки и его глаза. Его сумасшедшие серые будто отрывают от меня по кусочку. Мои трясущиеся пальцы ложатся на бедра. — Чулки оставь, — говорит и сглатывает. Разум теряется в движении кадыка. Батлер уверял, что между нами будет только секс, когда он захочет, но…. Неужели «только секс», прелюдия к нему, выглядит так? Мне очень хочется броситься к нему, разжать губами губы, трогать плечи, раздевать, слышать, как сердце начинает биться сильнее, но я не шевелюсь, ведь в его планах другое. Его планы, его желания, его чертов клуб. Все вокруг принадлежит Амену Батлеру, даже мои движения. И почему-то это вызывает жар внутри. Такой, который сжимает внутренние органы, подгибает ноги и гоняет лаву по венам. Амен нажимает на одну из дверц и достает что-то, поблескивающее в темноте. — Подойди и вытяни руки. Выдохнув, я приближаюсь, и запястья обвивают широкие кожаные ремни. Он застегивает на мне наручники, соединенные небольшой металлической цепью. Быстро, словно делал это десятки раз. Вероятно, так и есть, но думать о том, какая я по счету, нет времени. Амен дергает цепь на себя, отчего я едва не врезаюсь носом в его грудь. — Теперь ты идешь к кушетке, опираешься на нее локтями и ждешь, — почти шепчет, вкрадчиво, бархатно, цепляя большим пальцем мой подбородок. — А что ты… Договорить мешает его палец, резко легший на мои губы. — Ты не задаешь вопросов. Только отвечаешь, если спрошу. В его тоне нет натиска или раздражения, но холод обхватывает горло. Я слегка киваю и приближаюсь к кушетке. Каждый шаг — неловкий, я не могу привыкнуть к скованным рукам, наготе и ощущению, что Батлер глотает каждую секунду происходящего. Предплечья касаются ледяной кожи кушетки. Она матовая, чуть шершавая, твердая. Я слышу, как подходит Амен. Он кладет справа от меня несколько предметов, при виде которых жар колет щеки. Черная плоская лопатка и плетка, от основания которой струятся длинные полосы. Резкое желание одеться, убежать и больше никогда не видеть Батлера исчезает, стоит его ладони лечь на спину. Он ведет по позвоночнику, тепло, успокаивающе, будто чувствует, как сомнения лавиной накрывают меня. — Не бойся. Я все сделаю правильно. Его голос ватой забивает уши, рот, ноздри. Я верю ему, верит тело и отключает безостановочно вопящий мозг. Он берет лопатку, ведет холодным краем по пояснице, спускается ниже. Рисует плавные, разогревающиеся на коже линии. Прикрываю глаза, когда касается бедра. Более настойчиво проводит по внутренней стороне. Замираю — доходит до половых губ. Холод перебивает дыхание. Амен водит гладкой поверхностью вперед, возвращается, нажимает. Отстраняется. Считаю вздохи. Один. Два. На третий — удар по ягодице. Я почти не чувствую его, только слышу, и от этого звука начинают подрагивать веки. Батлер не спешит, делает перерывы между несильными, даже приятными, шлепками. Я расслабляюсь, ведь весь надуманный страх приятным послевкусием разливается во рту. Расставляю ноги шире. Следующий удар ощущается по-новому. Сильный, резкий, разбегающийся спазмом из одной точки по всему телу. Я впиваюсь зубами в нижнюю губу и зажмуриваю глаза. Его ладонь захватывает мои волосы, заставляя запрокинуть голову. — Если я захочу, чтобы ты молчала — возьму кляп, — каждое слово эхом расходится внутри. — А сейчас позволь тебя слышать. Батлер отпускает мои волосы. Хлесткий шлепок вырывает из горла стон. Короткий и скованный, он сменяется другими — тягучими и громкими, когда на ягодицы один за другим обрушиваются удары. Амен не останавливается, кожа нагревается, саднит, ноет, я едва успеваю дышать, но не хочу, чтобы это заканчивалось. Боль импульсами расходится по телу и теплом остается на кончиках пальцев. Батлер давит на поясницу, и я животом упираюсь в кушетку. В голове ничего, кроме стонов, хлопков и звона цепи на натянувшихся наручниках. Звуки убивают мысли, чувства забирает боль, и мне хорошо. Хорошо до мути перед глазами и стекающей по бедру смазки. Сердце стучит везде — в висках, в руках, перебирает ребра, — и мне кажется, что его разорвет к чертям вместе с подступающим оргазмом, но Амен прекращает. Я едва не плачу от замеревших в глотке эмоций и пытаюсь обернуться к нему. Не успеваю — его рука давит на затылок, прижимая щеку к кушетке. Слышу шелест, а после тонкие кожаные ленты ползут по спине. Гладят грубо, нагло. Руки прижаты к груди, я не могу шевельнуть ими. Взмахи плетки похожи на ледяные дождевые капли, издевающиеся над раздраженной кожей. Они бьют везде. Лопатки, ягодицы, бедра. Быстро и интенсивно, так, что еле успеваю вздохнуть. К вспотевшей спине липнут волосы, ноги дрожат от напряжения. Вокруг плывет, и я напрочь забываю о том, где нахожусь, с кем, почему. Жжение сотнями змей ползет по телу. Это бесконечная агония, в которой хочется остаться до изнеможения. Через какое-то время пятки начинают скользить по полу, я пытаюсь остаться на месте, но мышцы не слушаются. Я уже ни черта не понимаю и просто доверяю сильным рукам, которые кладут меня на кушетку. Теперь я вижу Батлера, его маниакально довольное лицо. Он тянет наручники вверх и соединяет их с креплением над моей головой. Руки давно затекли, их колет, но у меня не остается сил даже поморщиться. — Передохни немного, — убрав прядь волос с моего лба, говорит он. Амен исчезает из поля зрения, но слух обострен настолько, что я почти вижу, как он достает бутылку алкоголя и наливает его в стакан. Вероятно, виски или другую дорогущую дрянь, которая так ему подходит. Подходит человеку, делающему из меня самое немощное и, одновременно, самое восхитительное создание. Да, дрожащее тело, полностью отданное под чужой контроль, восхищает. Мне нравится, как ремни на запястьях оставляют жжение, как колени в треморе не могут соединиться друг с другом, как кожа кушетки прилипает к спине. А потом он возвращается. Пьет и расстегивает рубашку. По накаченной груди ползут татуировки. Мои глаза путаются в рваных черных линиях, как в колючей проволоке, за которую нельзя заходить. Но «нельзя» исчезло. Исчезло, когда я согласилась прийти сюда. Или раньше, когда мою голову едва не расплющило колесо его машины. Наверное, мне стоило смотреть по гребаным сторонам. Наверное, мне не стоило смотреть в его глаза, чтобы запомнить навсегда. Но теперь я здесь, охрипшая, с влагой между ног, хочу продолжения. Амен наклоняется. На нижней губе капля-точно-виски, до которой невозможно дотянуться. Я облизываюсь, и он достает лед из бокала, чтобы оставить в моем рту. Первые секунды холод приятен, потом — невыносим. Я слежу за тем, как Батлер располагается между моих ног, пока слюна смешивается с ледяной водой. Посасываю кубик льда. Хорошо. Ужасно. Ужасно хорошо. Батлер убирает его, когда язык совсем немеет. Ведет холодом по ключицам, спускается к соску, и я выгибаюсь, не понимая, куда деться. Хорошо-ужасно-хорошо — не разбираю, пока он перебирает по ребрам вниз. Лед тает на животе, Амен входит. Я замираю, а после сердце начинает биться в такт его толчкам. Острым, быстрым, глубоким. Кажется, я его ненавижу, потому что, когда это закончится, не разберу, как дышать самой. Его ладони съезжают по бедрам вниз, приподнимая, сжимают ягодицы. И я чувствую каждый нанесенный им ранее удар. Он двигает моим тазом, входя глубже, и смотрит так, будто это что-то значит. Будто его душу тоже прямо сейчас сжирает помешательство. Я так хочу зацепиться за широкую шею, соединить за ней пальцы, и только теперь ощущаю: наручники — больно. Дергаю руками, хочу попросить убрать ремни, но только раскрываю рот, и Амен вгрызается в него поцелуем. Съедающим, захватывающим, не дающим права ответить. — Я же объяснял, — цедит он, оторвавшись. — Ты только отвечаешь на вопросы. Батлер мажет языком по моим губам и продолжает входить. Кладет ладонь на шею. Дыхание останавливается. Несколько секунд. В ушах шум, перекрывающий шлепки наших тел. Без воздуха я чувствую Амена внутри до невозможного сильно, пока снаружи зрение рассыпается о его сжатые скулы. Губы округляются и дрожат, он разжимает ладонь. Амен берет меня снова и снова, пока я еле глотаю сожженный пошлостью воздух. Мы голые и мокрые, мои руки связаны, от него пахнет виски. Я не могу объяснить природу этого наслаждения. Противоестественное и низкое, но такое настоящее, что хочется, чтобы спина стерлась в кровь, пока он меня трахает. Батлер делает несколько размашистых движений, касается клитора большим пальцем, и без того темная комната окончательно падает во мрак. И я вместе с ней. Падаю, оседаю, теряю и обретаю тысячи раз за секунду. Он выходит, сперма стекает по моему животу. Не хочу открывать глаза, не хочу понимать, что это закончилось, не хочу в реальность. Только чувствую, как Амен, почти аккуратно, снимает наручники. Проводит пальцами по моей щеке и точно смотрит. — Ты восхитительна, — то ли говорит, то ли я хочу, чтобы говорил Батлер. — Мы обязательно повторим.

***

Несколько дней спустя

Я не особо помню, как оказалась в своей кровати. Кажется, Амен помог мне одеться и привел на парковку, где сказал водителю, чтобы тот шел за мной прямиком до двери. Какое-то полусонное воспоминание, как и весь наш секс. Синеющие полосы до сих пор пересекают запястья, в ту ночь мне было больно спать на спине, но я не могу перестать представлять, что это повторится. Долго держать в себе поток восхищенного мата не вышло. Сегодня пары закончились около часа дня, и поэтому его остаток мы с Ашем проводили в квартире Герсы. Забравшись на подоконник и вперив взгляд в противоположную высотку, я все им рассказала. — А ты не боишься, что он перестарается и убьет тебя прямо во время? — дожевывая хот-дог, спросил Аш. — Придурок, — Герса, сидевшая рядом с ним на кровати, закатила глаза. — БДСМ — почти искусство. Фишка не в том, чтобы сильнее ударить. — А в чем? — Питерсон откинулся на разбросанные у изголовья подушки. — Без понятия, — ответила я и уперлась затылком в оконный проем. — Просто в тот момент, да и после, мне стало так похер на все привычные проблемы. На пары, на то, что Дия не моет свои кружки, даже на отца. Я хочу только… — Тра-а-ахаться, — пропела Герса. — Наконец-то ты в клубе озабоченных. — Вообще-то, я собиралась сказать другое. — Да неважно, — ответила она и довольно потянулась. — Знаешь, как мне было тоскливо обсуждать постельные приключения в одни ворота? — В смысле «в одни»? — Питерсон поднял бровь. — Ой, твои рассказы очень часто попахивают фантастикой. И не надо отрицать… Они продолжали спорить о том, действительно ли все, побывавшие под Ашем девки, получали оргазм, пока я нервно вертела в руке заблокированный телефон. Пару раз я писала Батлеру о Дие, но не более. Он не спрашивал, как я себя чувствую после той ночи, и не спешил планировать новые. Конечно, я понимала, что вся та буря мыслей, накатившая на меня в «Животных», есть собственная впечатлительность, помноженная на отсутствие опыта и так далее. Очевидно, в голове Амена все совсем по-другому, но как именно? Неужели, он смотрит так на каждую? Неужели, все его предупреждения о том, что мы будем только спать и ничего более, правдивы на сто процентов? Где-то в рациональной части сознания крылись ответы: да, да, абсолютно точно, да. Но куда приятнее было парить в дурацких облаках, где мечты о настоящих отношениях становились реальнее всей моей жизни. Вот, Амен приглашает на свидание. Вот, нехотя, но рассказывает о себе. Вот, мы говорим до утра о сущих мелочах, и я засыпаю, зная, что проснусь рядом с ним. Бред, о котором даже друзьям говорить не хотелось. Я никогда не была фанатом ромкомов, не грезила о цветах и утреннем кофе, считая, что все это — прерогатива девушек, которым не надо воспитывать младшего брата и родителей в довесок. Не надо разгребать чужие долги, не надо думать, как растянуть десять долларов на неделю. Для других. Не для вечно куда-то бегущей Эвы. А сейчас я остановилась, будто и мне можно мечтать о таком. Нельзя же. Точно не с Аменом Батлером. Но запреты порождают нарушения. И чем больше я срываю внутренний голос, крича о том, что моё будущее и Амен никогда не пересекутся, тем сильнее начинаю в это верить. — Так, ладно, настало время обсудить действительно важные вещи, — Герса выпрямилась и достала из прикроватной тумбочки пластиковый планшет с закрепленными на нем листами. — Мой день рождения! — Значит, курсовые тебе лень печатать, а распорядок пьянки — пожалуйста? — хохотнул Аш. — Я ответственная, когда нужно, — она деловито прошлась взглядом по тексту. — Так, дом, который мы со Стефом сняли, находится на въезде в западную часть города. От вашей общаги ехать около часа, так что вызывайте такси в три, чтобы быть к четырем. Начало в шесть, но вы поможете расставить алкоголь, развесить украшения и проследить за кейтерингом. — Кейтеринг? — Питерсон скривился. — Ты хочешь, чтобы я закусывал Джим Бим оливками на зубочистках? — Еще раз тявкнешь, — прошипела она и вцепилась пальцами в щеки Аша, — и я попрошу поставить тебе собачью миску. — Да на кой тебе вся эта показуха? — он откинул ее руку. — Вытрясла со своего парня последнее, чтобы сделать пару-тройку сторис в красивом доме. Наприглашала людей, которых толком не знаешь. Пустые понты. Мы же не повеселимся. — Да не приходи, боже, — Герса резко кинула планшет и встала. — Не очень-то надо. Аш не успел ответить, ведь она убежала в ванную. Я задумалась, вспоминая ее прошлый день рождения. Герса копила на поход в ресторан около месяца, спрашивала у всех предпочтения в еде и почти расплакалась, когда несколько девушек со старших курсов в последний момент отказались от приглашения. За ними последовали и парни из той группы. В итоге, мы просто напились на набережной, Аш невпопад играл на гитаре, пошел дождь, и остаток вечера мы провели в забегаловке с дешевыми бургерами. Герса улыбалась, но уже в блоке сидела на кухне и не ложилась. Я долго ее расспрашивала, но она только отнекивалась и перебирала подол промокшего платья. — Ты не мог просто ее выслушать? — расстроенно спросила я и подкралась к двери, за которой спряталась Герса. — Ну где я не прав? Нам в кайф напиться, потанцевать и поговорить, а не ехать хер пойми куда хер пойми зачем. — Герса планировала эту тусовку чуть ли не полгода. Ты правда не понимаешь, что обидел ее? — Ой блять, — он закатил глаза и подошел, с силой стуча по косяку. — Выходи давай, внесу распорядок твоей попойки в свой график. — Какой график? — шепнула я. — Который создам прямо сейчас из-за этой дуры, — Питерсон подмигнул. Дверь осторожно открылась. Я никогда не видела слез Герсы, в этом мы были похожи — считали, что при людях лучше отшутиться, огрызнуться, сделать что угодно, но не показывать негативные эмоции. Их обязательно запомнят, а может, и припомнят. Но сейчас по смуглым щекам тонкими ручьями струилась вода, которую Герса никак не могла стереть. — Я очень хочу праздник, — слабо проговорила она, отворачиваясь. — Я знаю, что неправильно ездить на Стефе, которого не люблю и которому изменяю. Знаю, что настоящая сука. Тупая, эгоистичная, вечно несущая какой-то бред. Я терпеть себя не могу, но хочется хотя бы один раз в год ощутить себя по-другому. Понимаете? — Я же… Я же вообще не об этом говорил, — растерянно отвечал Аш, пока она опускалась на пол. — Да что с тобой? Он взял Герсу за локоть, но та все равно осела, разрыдавшись. Иногда мелочи доводят сильнее самых ужасных потрясений. Вот так, я впервые за несколько лет увидела в подруге совершенно другого человека. Настоящего, искреннего, потерянного. И села рядом с ней, обхватив подрагивающие ладони. — Ты не такая, как себя описываешь. Все люди бывают мудаками. Мы постоянно ошибаемся, обижаем других, но это не повод себя ненавидеть. Скорее, меняться, чтобы не стыдно было посмотреть в зеркало. — По правде говоря, твой парень тоже, не то чтобы ничего не понимающий дурак, — Аш пожал плечами. — Он же в курсе твоих тусовок, но… насрать ему. Я как-то говорил со Стефом, ну, то есть, надрался и решил докопаться до сути. Он сказал что-то типа: «Чувак, у меня дома красивая девка, которая не делает мозги за несколько переводов в месяц. Что ты хочешь услышать?». — Так и есть, — поежилась Герса. — Мы и не говорим почти, просто живем вместе. — Но тебе это не нравится, да? — осторожно спросила я. — Ты часто говоришь, что со Стефом удобно, есть деньги, квартира и свобода, но не выглядишь счастливой. — Конечно, не выгляжу, — она дернула руками. — Может, пошлешь его уже? Вернешься к Эве в общагу. Я, так уж и быть, притащу еще одну кровать, — оживился Питерсон. — Будешь спать с кем хочешь без зазрения совести. А еще я очень соскучился по этим твоим бутерам с семгой, Ансворд такими не угощает. Мы рассмеялись, и я была уверена, что вспоминаем примерно об одном и том же: о шумных вечерах на кухне, попытках Герсы приготовить что-то действительно вкусное и ночных вылазках, после которых невозможно было попасть на территорию кампуса. — И что вы предлагаете? Бросить Стефа в день рождения, который он же и оплачивает? — посерьезнела Герса. — Ну, ты же сама назвала себя сукой, — хмыкнул Аш. — А они и не такое выкидывают. — Перебор даже для меня, — она поджала губы. — Нет, ребят, нет. — Но ты бы сделала это, если бы он не оплачивал праздник? — уточнила я, удивляясь потоку откровенности. — Честно, да. Я уже не против всяких подработок, все равно в универе редко появляюсь. Лишь бы не думать каждый вечер, какая дрянь. Но Стеф отвалил около трех тысяч, я не могу… — Подожди секунду, — перебила я, выбегая из спальни. Схватила телефон с подоконника, залезла в банковское приложение, и через несколько секунд на счету стало на три тысячи меньше. Меня бросило в холод от суммы. Я понимала, что Герсе не смертельно нужны эти деньги; что может передумать и остаться со Стефом; что куда лучше отложить их для матери, которой перевожу небольшие суммы, чтобы ничего не заподозрила. Но мне так хотелось освободить подругу от недоотношений, что мозги включились позже пальцев, ударяющих по кнопкам. — Ты охренела, Ансворд? — громко взвизгнула Герса, подскочив ко мне. — Я же… Как я их верну?! Зачем? — Затем, чтобы в следующей раз ты ревела на собственной свадьбе с каким-нибудь достойным парнем, — еле договорила я, потому что она набросилась с объятиями. Я знала, что могу пожалеть. Амен в любой момент заберет Дию, и моя «работа» перестанет оплачиваться. Снова придется добывать деньги каждую свободную секунду, но почему-то это было не так важно, как Герса, трясущаяся от радости, рядом со мной. Верные решения — не мой конек, в последнее время очень часто в этом убеждаюсь. Но последствия идут к черту, потому что мне понравилось выбирать настоящее. — Можно считать это подарком? — смеясь, спросила я. — На несколько лет вперед, — оставив поцелуй на моей щеке, ответила Герса.

***

Следующим утром

— Мам, уверяю, я видела прогноз погоды, — бубнила я в трубку, перебирая свитера в шкафу. — Для начала ноября слишком ветрено. Смотри, заболеешь и занятия пропустишь, — причитала она. — Питерсон скорее йогой начнет заниматься, чем я заболею. Вообще-то мне было приятно, что она переживала. Значит, дома все не настолько паршиво, и сегодня из забитой жизнью женщиной мама снова стала мамой. Это хороший знак, но я не могла не спросить: — Как там Джонатан? Я редко произносила слово «отец» — от него внутри непременно жгло. — Ой, очень даже неплохо, — воодушевилась она. — Начал разгружать фуры в магазине за углом. Сегодня третий день. — И что? Ты видела заработанное? Или он все в том же магазине и оставляет, в алкогольном отделе? Меня раздражало, когда мама начинала его хвалить. Будто не знала, что тот непременно споткнется, изваляется в грязи и измарает всех окружающих. — Эвочка, не ругайся. В этот раз папа правда старается. Он так радовался, когда узнал, что ты погасила его взносы по кредитам на месяц вперед… — Еще бы он не радовался, — буркнула я, наконец добравшись до бордового свитера с высоким воротом. — Тебе самой-то хватает? Неужели, так сильно зарплату в кафе повысили? — Да-да, я теперь управляющая, все нормально, — быстрее заговорила я. — Мы гордимся тобой, правда. Я всегда знала, что у тебя все получится. Я сжала ткань свитера, услышав, как дрогнул голос матери. Повода для гордости не было и близко. Я обманывала почти всех: мать, брата, Дию, да и саму себя. Оправдывала слежку за сестрой Батлера тем, что, возможно, помогу наладить отношения между ними. Куда там, если думаю только о том, когда этот самый Батлер меня трахнет. — Спасибо. Мам, опаздываю уже, давай, завтра созвонимся? — пробормотала я. — Да, конечно. Конечно, завтра снова совру. Пиявка еще не проснулась. Я уже выучила расписание, согласно которому сегодня ей было ко второй паре. Поэтому, одевшись, я бросила в нее подушку: — Просыпайся. Пора начинать твои двухчасовые сборы. — И тебе доброе, — с ненавистью ответила она, запустив пуховую бомбу обратно, но не попала. Погода и правда стояла отвратная. Я поняла это, как только вышла из общаги. С хмурого неба сыпались мелкие острые капли, и ветер бил ими прямо по лицу. Под ногами скользила грязь, горло перехватывало от холодного воздуха. Путь по аллее до университета казался бесконечным, но я все равно остановилась, услышав, что на телефон пришло сообщение. Амен. Сегодня в восемь в клубе. Показалось, что на пару секунд за облаками мелькнуло солнце. Черт, он даже поздороваться не удосужился, а я все равно рада до смерти. Но отвечать сразу я не стала, надеясь, что его это хоть немного взбесит. — Чего сверкаешь? Нас сейчас полтора часа будут трахать, и не в тех позах, которые ты любишь, — брякнул определенно не выспавшийся Аш, когда я нашла его в аудитории. — А вечером в тех, которые люблю, — довольно показав язык, ответила я. — Уже объявился? — пролепетала подошедшая Герса. — У тебя все часы в квартире сбились? — удивился Питерсон. — Не видел тебя на первых парах… да даже не вспомню, сколько. — Я бросила Стефа, — с легкостью сказала она, сев рядом. — Так что сегодня много дел. Собрать вещи, перевезти их, договориться по поводу комнаты. Собственно, поэтому я и здесь. Решила напрячь вас лично. — Офигеть! Поздравляю! — почти пропищала я, притянув ее за плечи. — Естественно, поможем. Так ведь, Питерсон? — Я, конечно, очень рад, но таскать твои баулы и выбивать местечко буду я, да? Обреченность в его голосе отдавала наигранностью. Очевидно, Питерсону было приятно смотреть на ожившую подругу, и трудности переезда не так сильно его пугали. Весь семинар мы перешептывались. Дел действительно было предостаточно, ведь день рождения Герсы уже послезавтра, и он должен пройти идеально. Поэтому перевезти ее надо сегодня, буквально за несколько часов. После пары Аш отправился заговаривать зубы активистам, отвечающим за поселение студентов в общежитие, а мы с Герсой поехали набивать ее бесконечные чемоданы. — Надеюсь, не буду ревновать тебя к этой Дии, — упаковывая косметику, сказала она. — Хотя чего надеяться? Я уже зла, что сучка спит в моей постели. — Перестань. Вы обе невыносимые, но, уверена, найдете, о чем поболтать. Только не смей заикаться об Амене. — Да помню я. Малышка не в курсе, что ее соседка скоро станет… — Герса замолчала, приложив указательный палец к виску. — Как называется жена брата? Надо загуглить на будущее. — Какая, к черту, жена? — закатила глаза. — Слушай, в чужих отношениях я профи. Чувствую, что все его заморочки в духе «закрытый одинокий миллионер-трахарь» скоро пройдут. В тебя невозможно не влюбиться, нужно лишь подобрать верную стратегию. — Мы не будем ничего подбирать, — бросив очередное платье в чемодан, отрезала я. — Не надо подпитывать мои мечты. И так скоро с ума сойду. — Ладно-ладно, пока заткнусь, но только «пока», поняла? — А ты поняла, что в блоке даже произносить его имя не будешь? — Клянусь, клянусь и обещаю, — беззаботно протараторила Герса. — Эй, не мни мои вещи! Что они тебе сделали? Впоследствии эти самые вещи чуть не надорвали мою спину, несмотря на то, что Аш подключил Тизиана и еще несколько ребят из братства. Мы раз пять возили ее хлам на такси, разгружали, поднимали на третий этаж. Радовало одно — Герсу действительно получилось оставить в нашей комнате. Чуть подвинули шкаф, переставили комод, выкинули странный напольный цветок, и у стены вместилась еще одна кровать. Пиявка была на занятиях, и я немного нервничала, что не предупредила о новой соседке. Когда мы заканчивали с последней партией вещей, перенося их с парковки в общагу, ко мне подбежала одногруппница. — Эва, я тебя обыскалась! — запыхавшись, сказала она. — У меня нет конспектов по начертательной геометрии, Меган. Ты уже третья, кто спрашивает. Не знаю, что делать. Профессор сказал о них только к середине курса. Кажется, никто не записывал его гундеж, — выпалила я, еле держа тяжеленную сумку. — Тебя в деканат вызывают, — слишком жалостливо ответила она. — Что? Зачем? Если им нужны организаторы для очередного душного конкурса, я заболела. Можешь сказать, что смертельно. — Похоже, что-то серьезное. Декан очень зол, потому что до тебя никто не смог дозвониться. Конечно, не мог, ведь я вырубила звук, чтобы уведомления о том, как Питерсон устал, не отвлекали. Я поблагодарила слишком уж взволнованную Меган, отдала сумку Герсе и дошла до приемной. Все, кто учится отлично, хорошо или просто сносно, обречены на одно — бесконечные просьбы-приказы поучаствовать в организации смертельно важных для кафедры мероприятий. Я велась на первых курсах, уставала так, что ноги едва не отнимались, а потом научилась филигранно избегать поручений. День рождения моей покойной бабки проходил раз пять за пару лет, брат нескончаемо ездил на соревнования, которые точно не пройдут без моей поддержки, и так далее. Настоящее искусство, которое сейчас придется подпортить из-за дрожащей при виде преподавателей Меган. — Что на этот раз? — спросила я у перебирающей бумаги секретарши. — Тебе лучше узнать лично, — обычно улыбчивая женщина будто окаменела и еле шевелила губами. Пожав плечами, я постучала в дверь, на которой висела золотая табличка. — Заходи, — раздался грозный голос декана. Мистер Браун — мужчина лет пятидесяти с седыми висками и добрыми глазами, над которыми вечно сводились брови, лишь бы сделать лицо более серьезным. Он правда любил свое дело, старался быть ближе к студентам и обожал конфеты с коньяком. Однажды, после проведения какого-то форума, на котором я раздавала бейджи и блокноты, мы разговорились. Оказалось, мистер Браун родился буквально на соседней улице от той, где жила я. Кажется, он действительно переживал за мою учебу, настаивал на публикации совершенно бессмысленных статей и иногда звал на чай в кабинет. — Здравствуйте, вы меня искали? — плюхаясь в кресло напротив его стола, спросила я. — Искал-искал, — проворчал декан и протянул мне несколько листов. — Почитай-ка, Эвтида. Я пробежалась глазами по мелким буквам и резко выпрямилась. В руках лежало письмо из отдела финансовой помощи университета, в котором была какая-то чушь о непродленном гранте. — Это ошибка, — возмущенно сказала я, — Все документы собраны… Собраны, но не поданы. Черт, это проклятая папка так и осталась на полке. Я же помнила, помнила, что нужно отдать ее, даже с Герсой обсуждала, но… но в тот день написал Батлер. — У меня все есть! Я просто забыла сдать! Добегу до блока и отправлю по электронке. На несколько дней всего просрочила, это же исправимо, да? — взволнованно выговаривала я, сжимая письмо. — Неисправимо, — резко ответил мистер Браун и привстал, ударяя ладонями по столу. — О чем ты только думала? Это же грант, Эва! На него очередь из сотни студентов! Ты думаешь, кто-то будет сидеть и ждать, пока опомнишься?! — Но я же… я же учусь! У меня ни одного прогула, ни одного не сданного экзамена! Все проекты на отлично, я третий год сплю на учебниках! — Это никого не волнует, — он помотал головой и отошел к окну. — Есть сроки, в которые рассматривают заявки на продление грантов, и они прошли. Я ничего с этим сделать не могу, как бы ни хотел. — И как мне теперь быть? — проглатывая подкативший к горлу ком, спросила я. — Искать двадцать тысяч до начала следующего семестра. — Смеетесь? — дрогнула я. — Если до января не поступит нужная сумма, то придет приказ о твоем отчислении. Можешь взять академический отпуск и вернуться в следующем году, но в конкурсе на грант придется участвовать заново. Конкуренция растет с каждым днем, и я не уверен, что… — Что у меня получится? — сипло перебила я. — Да, вряд ли. — Эва, я очень надеюсь, что ты вернешься, — он обернулся. — В тебе огромный потенциал. Мне жаль. — Пойду собирать вещи, — с истеричной улыбкой проронила я. — Нет смысла доучиваться семестр. — Не торопись. Вдруг еще найдешь деньги? — Мы оба знаем, что этого не будет. — В любом случае, давай верить в лучшее. Мистер Браун смотрел почти по-отечески и сделал шаг, точно собираясь обнять. — Не надо, — робко ответила я и попятилась к двери. — Спасибо вам за все. — Эва… Слушать дальше я просто не могла — выбежала из кабинета, пронеслась по приемной и оказалась в коридоре, где каждый куда-то шел. На лекцию, домой, в библиотеку или спортзал. А куда идти мне? Счастливые лица сменялись уставшими, разговоры вокруг сливались в белый шум, воздух заканчивался. Я не могу вспомнить, когда плакала на людях. Обычно у меня есть время уткнуться в подушку, забиться в темный угол или закрыться в ванной. Дать себе пару минут на слабость, собраться и двигаться дальше. Но мне некуда двигаться. Я чувствовала, как слезы катятся вниз и путают силуэты перед глазами. Добралась до туалета, заперлась в одной из кабинок и закричала в прижатую ко рту ладонь. Долго и жалко. Зубы вгрызались в кожу от злости. Как я могла забыть? Который год живу мыслью, что выучусь, стану человеком, свободным и хоть что-нибудь значащим, и все ломается в один день. В день, когда нужно было сдать чертовы документы, а не собираться на встречу к Батлеру. Что я скажу матери? «Извини, вы зря на меня надеялись. Я очень хотела заняться сексом с человеком, для которого ничего не значу, и забыла подать документы на грант?». Боже, это же не я! Еще месяц назад засыпала и просыпалась с мечтой, что стану блестящим специалистом, что мама и Ис заживут в достатке, что весь гребаный Нью-Йорк сломается к черту, если захочу! А теперь реву в туалете, потому что сил подняться нет. Зазвонил, убранный с беззвучного, телефон. Амен. Грудную клетку секло острыми длинными когтями. Если бы не думала о проклятом Батлере сутками, все бы было нормально. — Да? — резко начала я. — Ты не ответила на сообщение, — как всегда безэмоционально сказал он. — Простите, господин, замоталась! Отвечу сейчас. Не звони мне, блять, больше никогда, слышишь?! Никогда больше! Я не буду смотреть за твоей сестрой, не буду раздвигать ноги, когда тебе захочется, ничего не буду! Я кричала в трубку и била кулаком по кафельному полу. Хотелось, чтобы кто-нибудь с такой же силой избил меня. Чтобы изо рта шла кровь, ребра ломались и впивались в легкие, а тело покрывалось синяками. Чтобы отключиться, и это все исчезло. — Где ты? В холодном голосе мне почудилось беспокойство, разозлившее еще сильнее. Ему нет до меня дела и никогда не будет. Единственное, что сделает Амен — оставит в моей голове сраную влюбленность, которая добивает и сейчас, врет, что ему не все равно. Я сбросила вызов. Его имя появлялось снова и снова, количество пропущенных росло. Я выключила телефон и, так и не сумев успокоиться, дошла до общаги. — Эва, скажи, что это шутка! Я не вынесу еще одну соседку! — возмутилась Дия, как только появилась в блоке. — Не переживай, скоро вас будет двое, — рухнув на диван, сказала я, и слезы снова принялись жечь щеки. — Что случилось? — спросила пиявка. Ее вопросы повторяли из раза в раз Герса, Аш, Тизиан. Они трясли мои плечи, наливали воды, садились рядом с обеспокоенными лицами. — Я не успела продлить грант, — ответила и задрала голову. — Теперь нет смысла здесь находиться, потому что один сраный семестр стоит двадцать тысяч баксов. Завтра уеду домой. Герса, прости, но на твой день рождения не приду. Это конец. Вот такой идиотский конец. Они перебивали друг друга вопросами, предложениями и словами поддержки, от которых становилось еще больнее. Зачем им переживать за такую безмозглую дуру?! — Вытирай сопли и умываться, — скомандовала Герса и потянула меня в ванную. — Ты говорила Амену? — включив воду и заперев дверь, спросила она. — Для него же это не деньги. Попроси, поплачь, сделай минет, в конце концов. Действуй, блин, ты не можешь вылететь из универа! — А что мне еще сделать? — морщась и плача, спросила я. — Молиться на него, как на проклятую икону? Я лучше состарюсь в Бронксе, чем буду выпрашивать у него деньги! Она обхватила руками мое лицо и строго проговорила: — Сделай все, что попросит. Это твой единственный шанс. — Уже его упустила, не парься, — сбросив ее руки, устало ответила я и потянулась к крану. — Он звонил. Я наговорила гадостей и сбросила. — Зачем? — прикрыла глаза и спросила Герса. — Чтобы не надеяться зря, — я снова и снова умывала лицо ледяной водой. — Батлер забил мне всю голову. Давал деньги, трахал, влюблял, и я забыла, в какой ситуации нахожусь. Забыла об учебе, семье, будущем. Наверное, жизнь решила напомнить, как дела обстоят на самом деле. — Это все лирика, Эва. Пострадаешь потом. Сейчас извинись и попроси помощи. — Да как же ты не поймешь?! — вскрикнула я и резко обернулась, наступая на подругу. — Я росла в полнейшем мраке, и он не исчезнет от того, что сплю с Аменом. Это не мое, не для меня. Для меня — стоять за барной стойкой в стремном районе и терпеть, пока лапают задницу за пару лишних центов. Я никогда не выберусь, херня это все. — Ты поступаешь, как собственный отец, который вместо того, чтобы найти новую работу после увольнения, запил и потянул на дно вашу семью, — разгорячено рассуждала Герса. — И кто мне это говорит? — ядовито продолжила я. — Та, кто ляжет под любого, лишь бы ненадолго забыться? На ванную легло молчание. Тяжелое, удушливое. Я знала, что Герса хотела помочь, знала, что не имела права обижать ее, но гнев так и сочился по венам. Выйдя в блок, я столкнулась с сочувственными взглядами Тизиана и Аша. — Тебе нужно остыть, — медленно подходя, заговорил Питерсон. — Давай, врубим какой-нибудь боевик, где все в полной жопе, закажем пиццу и просто отдохнем, а завтра решим, что делать. — Да что ты решишь?! — выпалила я. — Ты первокурснице в любви не можешь признаться, Аш! Все боишься, что она тебя пошлет! А почему? Не уверен в себе? Неудивительно, ведь из достижений у нашего дорогого Питерсона только прогулы и банка пива по утрам! — Эва, я понимаю, ты сейчас злишься, но… — спокойно начал Тизиан. — Вот кому-кому, а тебе точно лучше заткнуться, — перебила я, всплеснув руками. — Вдруг ляпнешь что-то не то, и мистер Батлер наругает?! Будто ты сопляк какой-то, а не взрослый тридцатилетний мужик! Я схватила куртку и ушла. Злость была больше меня. Она пульсировала в висках и пускала дрожь по телу. Я! Я во всем виновата! Не знаю, зачем столько наговорила тем, кто хотел сделать лучше. Это отвратительно. Наверное, даже хуже потерянного гранта. Я дошла до метро и села в вагон, не посмотрев, в какую сторону тот едет. Просто сидела, уставившись в одну точку, не понимая, что теперь делать. Наверное, Герса была права — стоило вцепиться в последний шанс остаться в универе и позвонить Амену. Но каждый раз, когда рука тянулась в карман, я вспоминала, сколько раз просила помощи. Мне семь. Я прошу папу выгнать его друзей из нашего дома, ведь те шумят, а мне завтра в школу. Он бьет по лицу и толкает из кухни. Мне девять. Я прошу тетю на кассе продать молоко, на которое не хватает три цента. Она смотрит с отвращением и указывает на выход. Мне восемнадцать. Я прошу Шона вызвать такси из бара до общежития, потому что метро уже закрыто, а утром нужно быть в универе. Он говорит, чтобы отстала, и я два с половиной часа иду пешком. Просьбы равно унижение. Я должна справляться сама, всегда и абсолютно. Но вагон доходит до конечной станции, и я пересаживаюсь на другую ветку.

***

Несколькими часами ранее

Дия закрылась в спальне и пару минут смотрела в телефон. «Брат» — контакт, который она так не хотела, но все же набрала. Гудки, вздохи, гудки. Она вытерла вспотевшую ладонь о брюки и прошлась по комнате. — Здравствуй, — ответил Амен. — Привет. Я прекрасно понимаю, что тебе плевать на мои проблемы, но больше не к кому обратиться, — плохо скрывая неуверенность, заговорила она. — Говори прямо, — раздраженно бросил он. — Со мной в блоке живет девушка. Ты ее знаешь. Эва. Мы с ней, вроде как, дружим. Она помогает мне, готовит, будит по утрам… — Давай конкретнее, — перебил Амен. — Что с ней? — Ей нужно оплатить следующий семестр. Эва не успела подать какие-то документы на грант… — Сколько? — нетерпеливо спросил он. — Двадцать тысяч. — Хорошо. — То есть, ты согласен? Вот так просто? — смутилась она. — Да, но могу передумать, если продолжишь уточнять. — Тогда не буду, — она проморгалась и уже хотела сбросить, но снова заговорила. — Как на работе? — Как обычно, — выдержав паузу, ответил Амен. — На днях видел Хэндриксона с новой женой. Дия невольно усмехнулась, вспомнив старого приятеля отца, который так туго затягивал галстук, что лицо всегда отдавало пунцовым. — Это какая по счету? Пятая? — Я насчитал шесть. Амен усмехнулся, и повисло молчание. Кажется, оба были в шоке, что между ними завязался разговор, но продолжить его не получалось. — Ладно, я пойду, совещание, — заключил он. — Звони, если что. — Договорились, — на миг улыбнувшись, сказала Дия. — Пока. Она вышла из комнаты, растерянная от странных эмоций. Ожидала, как брат будет жалить подозрениями о том, что деньги нужны не Эве, а ей самой; ответит грубо или просто сбросит вызов, но он ответил. Ни одного упрека, ни единой колкости. — Я все решила, — она весело хлопнула в ладоши. — Где наша несчастная? — Ушла, — вяло ответил развалившийся в кресле Аш. — В смысле? — она подлетела к нему и едва не дернула за руку, но остановила себя. — Куда? — Страдать в одиночестве, — откликнулась Герса, разбирая стоящие в шкафу крупы. — Замерзнет и вернется. — Почему ты такая спокойная? — возмутилась она. — Вы точно подруги? — Как раз поэтому и спокойная, деточка. Я знаю Эву. Ей нужно повариться в своих проблемах в одиночестве, а уже потом думать, что с ними делать. — Кстати, об этом, — Аш вскользь провел пальцем по ладони Дии, вызывая мелкую дрожь. — Ты сказала, что все решила. — Да, — она с важным видом присела на диван. — Брат оплатит ей семестр. Я договорилась. — Да ну? — сидевший за столом Тизиан подавился чаем. — Ты звонила Амену? — Ага. И уговорила помочь моей очаровательной соседке. Аш и Герса быстро переглянулись, пока Тизиан невольно приоткрыл рот. — А он точно согласился? — недоверчиво уточнил Кингсли. — Какое ему дело до Эвы? — Да ладно тебе, глупышка, — включилась Герса и с легкостью похлопала его по плечам. — Нужно радоваться, а не рассуждать. — Ну, я бы тебе тоже не отказал, — очаровательно улыбнулся Аш и наклонился ближе к Дие. — А я бы тебе ничего не предлагала, — она нагло щелкнула его по носу и отвернулась. — Давайте вернемся к насущному. Я не хочу, чтобы кто-то еще жил в моей комнате. — Кого волнует, милая? — Герса потрепала Тизиана по волосам и вернулась к крупам. — Спальня рассчитана на двоих, — прошипела она. — Так, располагайся на диване. Кто мешает? Перепалка затягивалась и становилась фоновым шумом, на которой Аш переставал обращать внимания. Он задумчиво смотрел в телефон, пока рядом не оказался Тизиан. — Еще что-то стряслось? — Ну, Эва недоступна. — Стыдно, наверное. Вот и телефон выключила. — Она никогда его не вырубает, — Питерсон нервно потер шею. — Боится, что мать или брат позвонят. — Думаешь, все настолько плохо? — Хер его, но раньше, какое бы говно ни происходило, на нас Эва не срывалась, а тут… В окно настырно бил дождь, округу накрывала темнота. Тизиан перевел взгляд на спорящих по поводу расположения стола девушек. — Значит так, — он вышел в центр комнаты, — на улице армагеддон, а Эва недоступна. Кажется, пора ее искать…

***

В это время, офис Уан-Вандербильт

— Спасибо. Вы здорово мне помогли, — устав от монотонного голоса собеседника, произнес Амен и завершил вызов. Ректор университета достаточно быстро объяснил, как внести за Эву нужную сумму, и оставшееся время перебирал однотипные истории о Батлере-старшем. Блестящая партия в гольф, до жути нервные скачки, на которых он проиграл официальное жалование за месяц, и какая-то деловая встреча в Лондоне, приведшая их в паб. От ностальгии в Амене не было ничего, только раздражение, из-за которого он слишком быстро бил пальцами по подлокотнику. — Услышала? — он взглянул на Мэри, стоявшую в обнимку с блокнотом. — Теперь проделай все те операции, которые описал этот поразительно нудный человек по громкой связи, и оплати учебу Эвтиды Ансворд до выпуска. — То есть, все семестры? — осторожно уточнила она. — Да. Все. Секретарша вышла, и Амен прикрыл глаза, прокручивая последний разговор с Эвой. Такой бьющей через край наглости не было даже в его сестре, но почему-то Батлер не злился. Почему-то он стал ей названивать. Почему-то поручил Генри узнать, все ли в порядке с семьей Эвы. Он бы ни за что не признал вслух, но новость о непродленном гранте заставила его выдохнуть. Значит, с девчонкой и ее близкими все в порядке. Ему хотелось ее тела с той самой минуты, как расстался с Эвой на парковке. Он который день возвращался домой и возвращался к невыносимо сладким стонам. Проигрывал по нотам, будто хоть что-то смыслил в музыке, и наслаждался. Голос Эвы влек не только в сексе — Батлер вспоминал ее по фразам, по словам, по звукам. Ему это не нравилось, но как остановиться, если мысли кутали ватой, отрывая от рутины? Он держал дистанцию, определенно держал, но не выдерживал. Заваливал себя работой, чтобы не забрать ее на сутки, не сменять цепи веревками, не закрывать невозможного цвета глаза, чтобы она растерялась. Теряется Эва завораживающе, до полной глотки слюней. Вздрогнет, поведет плечами, зажмет губы. Каждое движение цепляло взгляд и отпечатывалось очень далеко, в самой темноте сознания, чтобы выбраться в самый неподходящий момент. Эва вспоминалась на пробежках, ставших более длительными; на переговорах, где глаза так и норовили скользнуть в сторону окна, из которого очень призрачно, но просматривался ее университет; на неформальных встречах, которые кишели действительно привлекательными, но не дотягивающими до нее девушками. Эвы становилось слишком много, и Амен понимал, что намного проще и правильнее прекратить их встречи, найти другую. Вероятно, с темными волосами, вероятно, зеленоглазую, но не стопорящую все его мысли так, как делала она. Это мешает, но до такого приятного покалывания на кончиках пальцев, что пока он не откажется. Пока Амен оплатит ее несчастную учебу. Пока будет мгновенно прочитывать редкие сообщения о сестре. Пока оставит Эву рядом, но не слишком. «Слишком» нельзя. — Я все сделала, — неуверенно выглядывая из-за двери, сказала Мэри. — Молодец, — бросил Амен и сразу взял телефон. Он хотел сказать об этом лично. Чтобы подметить, как расширятся ее зрачки, и дрогнут губы. Но телефон Эвы был выключен, и это заставило его набрать Тизиану: — Эвтида рядом? — Как бы тебе объяснить покороче, — голос Кингсли перебивал ветер. — Мы ее ищем. Похоже, отчисление слишком расстроило. — Как успехи? — с усилием потерев лоб, спросил Амен. — Так себе. Ее брат сказал, что дома не появлялась. Сейчас шатаемся по окрестностям, но догадок особо нет. — Ладно, держи в курсе. Мне надо с ней обсудить одну вещь. — Да, напишу. — Блять, — шикнул Батлер и резко поднялся. Нью-Йорк тонул в темном дождливом вечере, и не давал ни намека, в какой его части может находиться Эва. И зачем Батлеру знать это? Девчонка показывает характер. Выходящий за его рамки привычного характер. Нелогичный, не дающий себя просчитать. Упорно отрицая, что его волнует, где сейчас Эва, Амен дошел до машины. Он редко водит сам, но объяснить водителю, куда ехать не мог, ведь сам не знал. Батлер понятия не имел, куда ее занесло, есть ли у Эвы любимые заведения или знакомые, у которых можно остаться. Женщин, в большинстве своем, тяжело заткнуть. Они с первых слов обозначают свою ценность; показывают, насколько нужны десяткам таких же бессмысленных людей; расписывают свою безупречную жизнь. Лживо, однотипно, утомляюще. И насколько бы проще было, веди себя Эва так же. Если бы она лепетала о какой-нибудь нелепой кофейне с особой атмосферой, где наконец можно выдохнуть. Но она не рассказывала о себе почти ничего, и как же это теперь выводило. Амен проезжал малознакомые улицы Бруклина, надеясь, что дурочка просто возьмет и выскочит на дорогу, как тогда, когда впервые ее увидел. Это же похоже на Эву. Или нет? Какая она вообще? Какое поведение можно назвать поведением Эвы? Минуты крались к полуночи, Тизиан так ничего не написал. На экране блокировки всплывали напоминания о завтрашней встрече с инвесторами фонда. Ему бы выспаться, не вылезать из привычного графика, но ладони никак не отпускали руль. Батлер остановился у начала набережной. Отсюда Эва когда-то прислала фото. Атлантический океан острыми языками полз по камням. Деревянные пирсы стояли в ряд, каждый — пуст, но Батлеру показалось, что на самом дальнем что-то есть. Он ускорял шаг, капли дождя стекали по шерсти пальто. Это точно она. Переступала с ноги на ногу, обнимала себя за плечи. Длинные волосы бросались из стороны в сторону, и, боже, как же красиво это было. — Утопиться решила? — прикрикнул Батлер, подбираясь ближе. — Ч-что ты з-здесь делаешь? — стуча зубами, спросила Эва. Амен подошел вплотную, обхватил ледяные щеки и смотрел-смотрел-смотрел. С шипящей в горле ненавистью, с желанием толкнуть ее в воду и никогда не видеть. — Лучше объясни, что ты здесь забыла? — чеканил он, пока перед глазами проносились несколько последних часов. — Почему я как идиот мотаюсь по городу, пока ты не можешь включить чертов телефон? Опухшие глаза закрывались и открывались с тяжестью, из трещин на губах сочилась кровь, а на щеках хлопьями оставалась сухая кожа. Батлер замолчал, и Эва прижалась к нему, едва не упав. Ладонь скользнула по трясущейся спине, терла куртку, будто это помогло бы согреться. — Идем. Заболеешь. Шаги Эвы были такими неуверенными и крохотными, что Батлер поднял ее на руки и, взяв поудобнее, направился к машине. Тонкие пальцы не сгибались, но пытались обхватить его шею. Он опустил Эву на переднее сиденье, немного откинул спинку назад и увидел, как на ботинках блестят капли воды. Выдохнув, Батлер расстегнул их. — Не надо, — стыдливо шепнула Эва и дернула ногу, которую он держал. Амен быстро снял промокшие насквозь носки, по очереди растер стопы. Потом поставил их на сиденье и накрыл своим пальто. Эва устало моргала, наблюдая, как он садится за руль. В салоне за пару минут стало тепло, даже жарко, но она слабо различала температуру. Машина тронулась, размеренно выезжая на дорогу. — Я столько всего сегодня натворила, — слабо говорила Эва и шмыгала носом. — Да. — Прости, не должна была на тебя кричать, просто, черт, я совсем не понимаю, что делать. — Выпить аспирин и поспать для начала, — мельком взглянув на сжавшуюся девушку, ответил он. — Мне не до аспирина, — повертевшись, буркнула Эва. — Если ты об учебе, то не переживай. Оплачена до твоего выпуска. — Что? — чуть не подпрыгнула она. — Откуда ты… — Лучше бы ты лично сказала, — Батлер резко завернул на повороте. — Сестра попросила помочь своей милой соседке. — Дия? — ее глаза распахнулись до боли широко. — Да ну? Не может… — Я тоже удивился. — Подожди, то есть, я послала тебя, а ты заплатил за меня? — не особо веря, переспросила она. Ровно так и произошло, а после Батлер не отрывал глаза от лобового до полуночи. И что ему ответить? Ей и себе. В произошедшем не было и намека на смысл. — Еще один вопрос, и завтра получишь приказ об отчислении, — проворчал Амен и сжал челюсти. — Но я ведь… никогда не верну тебе столько денег, — сглотнув, аккуратно добавила Эва. — Сделка так себе. Согласен, — чуть заметно улыбнулся Батлер. — С-спасибо, — часто моргая и запинаясь, проронила она. — Спасибо… Это… Для меня это очень важно. — Набери Дие или своему приятелю со странной прической, — отстраненно продолжил Батлер. — Они тебя тоже искали. — Черт! Я их так обидела. Просто, просто ужасно, — бормотала Эва и доставала телефон непослушными руками. Машина остановилась на светофоре. Амен повернулся. На ее обеспокоенное лицо падал красный свет, ничуть не уродуя. Она то улыбалась, то хмурилась, невпопад скользя по клавиатуре. А потом подняла голову. Загорелся зеленый, но Амен не двигался. Глаза глотали ее идеальные черты, пальцы сжимали руль, лишь бы не потянуться к лицу. Не убрать прядь волос за ухо, не пройтись по сухим губам, не остаться в районе шеи, где извивалась тонкая венка. — Не смей так больше делать, — резко отвернувшись, процедил Батлер и набрал скорость.