Как раньше

Как раньше. Приглашая Серафима на свой Московский концерт, Глеб почти не верил, что тот согласится, но, на удивление, приехать тот все же пообещал. И не обманул: за день до выступления Сидорин был в Москве, где остановился в отеле; а Глеб не решился даже предложить остаться у него и не тратить деньги. О своем приезде Серафим оповестил коротким сообщением поздно вечером, и до следующего дня в сети не появлялся. Десятого мая в назначенное время парень появился-таки на пороге гримерки. Совсем как раньше. Сдержанно поздоровался, пожал руку встретившим его гитаристу и басисту группы. Встретившись взглядами, оба на секунду замерли. Рука Глеба вроде бы дернулась вверх для объятий, но его остановила холодно протянутая ладонь. Викторову ничего другого не оставалось, кроме как, разорвав вдруг ставший тяжелым зрительный контакт с голубыми глазами музыканта, сделать вид, что никто ничего не заметил и пожать протянутую руку. А раньше было по-другому. От повисшего неловкого молчания всех спас Гриша, который все-же заговорил. Завязался даже какой-то сбивчивый диалог, кажется, хоть немного скрасивший неловкость. Глеб старался не подавать голос, больше слушая рассказ Серафима, изливающего душу басисту, вещающего о всех прелестях московских дорог и водителей. Бессмысленный разговор, просто чтобы не молчать. Впрочем, хоть что-то. А раньше было не так. Саундчек прошел спокойно, и Серафим, и Глеб, максимально старательно избегая взглядов друг друга, быстро прогнали два фита, и Сидорин покинул зал, бросив короткое «удачи». Просто ушел куда-то, не остался хотя бы из уважения. Просто ушел. А раньше все было иначе. До самого концерта они не разговаривали. Сидорин несколько раз выходил покурить, перекидывался иногда парой слов с организаторами, вел себя, впрочем, достаточно обычно. Глеб, освободившись, все время вплоть до своего выхода просидел в гримерке, делая вид, что занят чтением чего-то в телефоне. Да, тупой способ сбежать от реальности, но хоть что-то: было страшно сделать или сказать что-то не так. Перейти хрупкую грань. Совсем немного затронуть нечто личное, нечто большее, чем просто два исполненных фита. Страшно снова сделать больно. А раньше бояться было нечего. Как бы Серафим не пытался настроиться и взять себя в руки, петь написанные некогда вместе песни оказалось больно. По-настоящему больно. Волна воспоминаний так и норовила захлестнуть с головой, хотя Сидорин еще пытался сопротивляться. Хотя бы не здесь. Держаться нужно хотя бы до конца трека. Серафим старался не сильно встречаться глазами с парнем, даже почти не смотрел на него — хоть бы не провалиться в омут болезненных воспоминаний прямо сейчас. А ведь раньше он вел себя не так. Как-то неловко выглядели любые попытки взаимодействия. Как будто между ними выросла невидимая, непреодолимая стена. Вроде бы они и стоят рядом, а вроде и нет возможности руку на чужое плечо положить, ближе к себе прижать. Несколько раз они перекинулись парой фраз, но ничего более. Нельзя было сразу же развернуться и уйти. Как в тумане, Сидорин, тоже стараясь избежать взгляда некогда родных карих глаз, что-то сказал, потом, кажется, они даже обнялись. Бросив наконец короткое «Спасибо, Москва!», Серафим чуть ли не бегом покинул сцену. Побыстрее уйти, пропасть. А раньше они намного больше пели вместе. Сбежав по небольшой лестнице и быстро преодолев маленький коридор, Серафим захлопнул наконец за собой дверь пустой, к счастью, гримерки. Прислонившись спиной к только что закрывшейся двери, Сидорин прижал ладони к лицу, шумно выдыхая. Нет, нет, нет, он ведь обещал себе, клялся, что отпустил, забыл… Но нужно жить дальше. Как-нибудь, держать себя в руках, хотя бы не давать себе расклеиваться с абсолютно рандомной хуйни. В конце концов, они оба живы, могут даже контактировать, даже общаться относительно нормально, наверное… Но не как раньше. *** Концерт закончился. Люди покинули зал, работники начали уже потихоньку разбирать оборудование на сцене. В гримерку ввалились трое уставших и измотанных музыкантов. Гриша, как обычно, оживленно обсуждал что-то с гитаристом, Глеб же, сделав вид, что не замечает сидящего на одном из диванов Серафима упал на подушки рядом, как бы случайно задев чужой локоть своим. Оба сделали вид, что не заметили. Да, вот так просто, ничего не было. Показалось. Несколько минут, и Викторову все-таки пришлось подняться и уйти в другой угол помещения, чтобы собрать вещи. Разговора не получилось. Кто-то предложил поехать «отмечать». Говоря по-человечески, отдыхать и пить. Викторов пытался отказаться, аргументируя свое неожиданное нежелание бухать усталостью, однако, разглядев сквозь заполнившую гримерку толпу людей кивающего Грише Серафима, тоже согласился. Почему бы и нет, собственно… А раньше эти двое сами были инициаторами таких поездок. *** Викторов заливал в себя уже неизвестно какую по счету стопку какого-то крепкого алкоголя, сидя за барной стойкой. Серафим, стоящий подальше со стаканом пива в руке то и дело бросал на кудрявого взгляды, все задумываясь: подойти или забить? Попробовать завести разговор или даже не пытаться? А раньше всегда пили вместе. Глеб не сразу заметил вдруг оказавшегося рядом Серафима. Тот со стуком поставил пустой стеклянный стакан на стойку и сквозь бьющую по ушам музыку заказал что-то; бармен за барной стойкой тут же приступил к выполнению заказа. Они вроде бы были близко, но в то же время так далеко. Слишком далеко. Так, как будто выхода уже не будет. Серафим залпом уничтожил пододвинутую к нему стопку, попросив еще. Прошло еще несколько минут до того, как Глеб решился наконец завести разговор. — Си… Серафим, ты как вообще? — да, самое тупое, что можно спросить, но на что-либо более креативное пьяный разум сейчас не был способен. — Честно, я мог бы соврать, но не буду, — Серафим нашел-таки глазами чужие карие. — Хуево. Викторов понимающе кивнул, медленно, как будто размышлял о чем-то стороннем. Но в следующую секунду голубые Серафимовские глаза словно толкнули его в пучину воспоминаний. Он сейчас, вроде бы как раньше, смотрит на Глеба пьяными, но такими родными глазами. Вроде бы как раньше, а вроде совсем не так. Боль сквозит во взгляде, хоть тот и пытается ее скрыть. Вроде бы как раньше, Серафим заводит разговор ни о чем, с некой нежностью как бы случайно касаясь чужой ладони, а вроде бы он просто пытается прервать молчание. Он тут, рядом, совсем как раньше. Но не так. Рядом, но далеко. Рядом, но между ними слишком много всего, чтобы преодолеть такое расстояние. Все как раньше. Но все по-другому. А прошлого не вернуть. Как раньше Серафим тянет за руку в сторону выхода. Слегка шатаясь от опьянения, двое выходят на улицу. Холодный майский воздух приятно освежает, Сидорин достает из пачки две сигареты. Зажав одну губами, подносит зажигалку, щелкает ей. Передает ее вместе со второй сигаретой Глебу, тот повторяет действия Серафима. В воздух, как раньше, взвиваются, смешиваясь, две струйки белого дыма. Как раньше, но не так. Они оба очень пьяны, скучают по прошлому. Оба понимают, что его не вернуть, хотя этого хотят. Обоим больно. Но они все равно делают вид, что все как обычно, что они просто… Просто друзья. Все в прошлом. Прошло всего несколько минут. Сидорину, кажется, все тяжелее становится видеть Глеба рядом, так близко, но так по-чужому. Он вызывает такси, понимая, что больше просто не выдержит. Хотелось закрыться где-то, остаться наедине с собой, скрыться от чужих глаз. А Глебу не легче. Он делает шаг ближе, снизу вверх смотрит в чужие голубые глаза. Такие родные, но такие далекие. Зрительный контакт ощущается все напряженнее, а разорвать его сил не хватает. Сигареты давно докурены, но парни все еще стоят, даже не двинувшись с места. Все происходит быстро. Серафим, делая шаг вперед, прижимает Викторова спиной к стене здания, наклоняется ближе. На миг замирает, ощущая горячее дыхание на коже. Вжимается в чужие губы резко, а руки жадно стискивают чужие плечи, не давая двинуться. В его действиях почти не чувствуется нежности — только властный, требовательный натиск. Глеб не сопротивляется — не хочет прерывать то, чего сам давно ждал. Язык Серафима прорывается внутрь, жадно, властно, не прося разрешения, проходя по верхнему ряду белых зубов. Не просто поцелуй — в нем слишком много невысказанных слов и непережитых эмоций. Викторова, казалось, держали лишь чужие руки — вряд-ли он сам устоял бы на ватных ногах. Прикрыв глаза, тот позволяет Сидорину действовать, бесприкословно доверившись. Прерывистое дыхание смешивается, Глеб жадно и словно с надеждой вглядывается в расширившиеся зрачки медленно отстранившегося Серафима. Тот проводит языком по губам, как будто пытаясь запомнить вкус этого поцелуя. За несколько секунд столько было сказано, сколько словами не произнести, кажется, никогда. Столько эмоций и чувств одновременно, смешавшись, превратились в один горький коктейль с терпким привкусом винстон. Только сейчас Глеб подмечает, что Сидорин до сих пор курит их. Серафим отходит, отпуская чужие плечи. Коротко, с некой досадой в голосе бросает: — Прости. Мне не стоило. Молчание в воздухе зависает на секунду. Глеб вспоминает их поцелуи раньше. И вот вроде бы сейчас так, а вроде бы совсем по-другому. И вроде оставшийся на одежде запах сигарет тот же, но не тот. И глаза голубые те же, но в них что-то изменилось. В их взгляде боль, неизлечимая. И, кажется, ее можно было бы заглушить, забыть хоть на время… Все не как раньше. В темный двор заехало такси. Серафим нехотя обернулся, сверяя номера. Повернулся, нетвердым шагом направился к машине. Все так же медленно потянул на себя ручку, открыл заднюю дверь. Викторов несмело шагнул к нему: раньше они часто уезжали вместе вот так. Но его остановило одно короткое движение Сидорина — тот обернулся, снова встречаясь с Глебом взглядом. Едва слышно, но твердо проговорил: — Глеб, все больше не как раньше. Прости. Едва заметно, одними губами все-таки шепнул, не сдержавшись, простое «Люблю». Дверь захлопнулась. Такси двинулось, выезжая из двора. Оставляя Глеба позади. Оставляя там прошлое. Болезненные воспоминания, бессонные ночи, самые разные мысли. Оставляя там все. Как раньше не будет.