«Всепоглощающая любовь» – парирует Чарльз.

Чарльз, хрипя и хмыкая, халтурно выкуривает напополам с Логаном, предусмотрительно спрятавшись под козырьком импровизированной "курилки" (что, по совместительству, де-факто играет роль торца правого корпуса, но об этом совершенно необязательно знать профессорам). Редко, но методично. Так, как положено выкуривать человеку, курящему «в дерьмовые, в очень дерьмовые дни, Ло!» Вдох, второй – и фильтр уже обжигает пальцы. Логан всегда тянет папиросы – а иначе ту бандуру, громоздкую даже для его рук, не обзвошешь – глубже: потому ваша добровольная экзекуция, скажем так, не совсем "партаже". Здесь "твоей" сигареты процентов тридцать от ровно выверенной заводчанами сотни, весь остальной семьдесят – покамест зефиром кружится в легких Хоулетта. Этого все еще мало, чтобы называться заядлым курильщиком, но вполне достаточно, чтобы, прозаично вжавшись лопатками в обветшалую стену академии, скорбно дотягивать клубящийся дым. Так ты уже не обычный страдалец, а страдалец с гордым клеймом "зализывающего раны", пускай сам до конца не уверен, что курение и вправду позволяет справляться со стрессом (тяжело убеждать себя в правомерности совершенных поступков, катая рефераты о влияние вредных привычек; нативное внушение так и работает - сквозь слайды презентаций). Чарльзу нужна, скорее, беспрекословно молчаливая компания, чем никотиново-волшебная-палочка, вместо бузины в которой - негусто табака. Он и курить толком не умеет! Это в обществе, что поделать, устои едины: если плохо - дымишь, и непременно как Логан, со сложным лицом; а если совсем невпроворот - пьешь до состояния Старка, пока твои ущербные фото (я имею ввиду, абсолютно блядушно-отвратные снимки) не расклеят по кампусу, заверенные гордыми лозунгами «чучела» и «бестолкового ублюдка». Сейчас пить нельзя. Его фотографии, помнится, тогда чудом оказались в надежных карманах Рейвен, шкафах Алекса и тумбах Хэнка. Больше они не вынесут блеска софитов. Если быть предельно честным, Чарльз больше по кальянам: по кальянам, важно уточнить, в классных барах, с классными запахами и, желательно, в классной компании. Еще Чарльз по дорогому коньяку и сомнительным коктейлям с пестрыми зонтиками, так и норовящими впиться в глаз своими крохотными шпилями; о, вдобавок, Чарльз отдает особые лавры причудливым баклашкам и абсолютно придурковатым конкурсам (на скорейшее опустошение любых ёмкостей спиртного, разумеется), выигрыш в которых – бинго! – сомнительный коктейль с вырвеглазным зонтиком. Вернее, предпочитал когда-то. Но теперь – нет, теперь – нельзя. Многое нельзя, когда твой парень – Эрик Леншерр, а ты – Чарльз Ксавье. По крайней мере, не в таких количествах. В брачный период самцы ястребов, – чье зрение в восемь раз острее человеческого, – в попытках добиться внимания своей половинки, показательно кружатся вокруг гнезда и деловито кричат во всеуслышание. Аллегория. Леншерр не выдаётся, (насколько Ксавье, по крайней мере, известно) особенно завидным зрением. Зато, как оказалось, вполне мишурно подходит под громкое клеймо "наблюдателя", чертящего незамысловатые кульбиты близь академских колонн. Наконец, спустя с десяток минут потешных гарцеваний, Эрик, качнувшись на пятках, вальяжно прочерчивает силуэтом о кирпичную стену, даже (вероятнее, демонстративно) не ведя бровью от возбужденного чувства остервенелого беспокойства за состояние своего дорогого, теперь наверняка исполосованного многовековой пылью и грязью, пиджака (удивительно! если задуматься, то большинство зданий вокруг - лишь когда-то красивый фасад, теперь облицованный миллиметрами въедчивой пыли. трогающие кирпичи туристы, пожалуй, вряд ли хотят знать о количестве не только воспоминаний, но и микробов, унесенных отсюда под ногтями). Двумя пальцами – которые, ого, еще вчера побывали в тебе! – брезгливо – "найди пять отличий" - двигая ими прошлым днем он был вполне доволен, – держит тонкую струну сигареты, как положено придворным рыцарям держать диковинные жезлы на помпезных коронациях (ты, на самом деле, думаешь, что будь Эрик кем-то "придворным" - давно бы изрешетил всех неугодных "царьков" острозаточенной шпагой. а что, Шоу подходят окровавленные троны). Ваш новый, сегодняшний повод для ссоры – нежелание слушать. Или нежелание быть услышанным. Или "Эрик, меня пугают твои идеи!", или "Тогда тебе не стоит сувать в них свой нос". Вот Чарльз и не сует; теперь нос ему предназначен для миссии единой: беспристрастной фильтровки чернеющего смога, возвращённого из легких Хоулетта с характерным выдохом. Ксавье ценит компанию Логана, как принято ценить близких друзей. Ценит последнюю сигарету из помятой пачки, ценит возможность уткнуться в плечо, ценит трепетные касания лопаток, когда ты, казалось бы, в двух неизбежных шагах от едкого желания напиться в усмерть. Чарльз.. Чак ценит, когда Ло, забывая про пары и, временами, любые другие неотложные дела, сломя голову мчится послушать новую лекцию, самодельный реферат или подчистую скатанную презентацию (даже мало-мальски не ведая о теме). Забавно, что прошлая была про вред курения. Чарльз, что самое главное, ценит его беспрекословное принятие. Трепетно хранит под сердцем каждый душевный диалог и каждую списанную курсовую; холит моменты особенной искренности и эпизоды острого уныния. Логан – на вес золота; предложи Ксавье продать о нем воспоминания – он без раздумий заложил бы отчий дом. – Логан, – Эрик, выпуская дымдракона сквозь прибрежные скалы собственных зубов, наконец-то подаёт уставший голос. Одна рука покоится в строгих брюках цвета, если не изменяет память, «охуеть-как-же-тебе-подходит-темно-синий», вторая – у губ; костюм-тройка бренда «сколько-сколько-говоришь-это-стоит» сидит как влитой, и даже галстук, не отягощённый держателем, под общим влиянием боится замяться. Леншерр, похоже, один из единиц прилежно одетых студентов, – ты бы мог оставить нас вдвоём? Чарльз еще не до конца понимает, что возмущает его больше: то, что Эрик подошёл непозволительно близко (предварительно, совсем ненавязчиво оценив обстановку издалека. так, словно не знает о безотрывно-ответном взгляде) для человека, которого не так давно послали к черту; или то, что Эрик абсолютно наплевал на его - Чарльзовы - желания, фривольно заговорив с тем, кого (при немного других обстоятельствах) желал бы хорошенько поцапать «за все хорошее». "Все вопросы через моего менеджера" – этим нужно гордиться, но только когда менеджер - заведомо нанятый тобой человек. Логан бросает на Чарльза короткий, почти озлобленный взгляд, великими Шоулиньскими монахами котируемый более цензурной версией выражения «ну и хуйня», а между ними – значащий немое «разбирайся со своим парнем сам». Хоулеттом быть тяжко: между Сциллой и Харибдой, ловя встречный огонь зубами, выстоять оказывается до губительного невозможно. Чарльз благодарен ему и за это. За терпение, достойное нешуточного звания, скорее, "верного пса", нежели "самоотверженного друга". Чарльз кивает. – Делай, как знаешь, – у Ло широкие ладошки; шире, чем у кого-либо еще, знакомого доселе. На плече они чувствуются грузом, эквивалентным, пожалуй, добротной наковальне, - но ее Чак, если потребуется, будет готов ловить лицом, – ты знаешь, где я буду. – Передавай привет, – ненавязчивое подмигивание равносильно, в свою очередь, беззлобному толчку в спину. Уэйд Уилсон – безбашенный твердолобый ум, вокабуляру которого позавидует каждый, способный сколько-нибудь разгрызать гранит науки, что уж говорить о мутных профессорах. А еще, Уэйд Уилсон – бесповоротно влюблённая Хоулеттовская пассия. Чем ближе они друг к другу - тем дальше от Бога, тем ближе Солнце к фатальной вспышке, а Земля - к глобальному потеплению. Впрочем, Чарльз глубоко сомневается, что кто-то из них верит во что-то серьёзнее макаронного монстра. – Пришел мириться? Даже без подарка! – Чарльз провожает Логана взглядом великомученика всего с пару секунд, окончательно убеждаясь в безвыходности своего скудоумного решения. Эрик влияет на него паршиво: ком в горле появляется своевременно и погано. Почему-то, перебирая все сказанное вчера, становится неумолимо стыдно. – Нет, – он отрезает ровно, как принято палачам рубить жертвенные главы: в одно донельзя отточенное движение, не терпящее погрешности и в жалкий миллиметр. Взмахнешь слабее - и убиенный обречён на болезненную агонию при жизни; так сказать, пробник Ада (ты не считаешь эту меру наказания гуманной, как и, в целом, любую другую, включающую добровольный жест содомии. вы с Эриком разные во многом и, кажется, уже успели поругаться из-за своих «Наполеоновских» идей в прошлом семестре), – я хочу попросить кое-что. Расстояние между ними сокращается самосильно, так, что Чарльз не совсем способен уловить момент, когда плечо Эрика ненавязчиво бьётся о его. Попытки проявления внимания или дрянной магнетизм? А может, все вместе? Магнусу по умолчанию положено больше остальных: положено прижиматься, сплетать пальцы, томно сопеть на уши; положено смотреть, оглаживать и делать то, о чем Чарльзу временами стыдно думать. Их союз – что-то из разряда фантастики, что-то неспособное пластом уложиться в голове, копай ты глубже красивой картинки. Вы ругаетесь до сорванных глоток и битой посуды, но ты все равно ночуешь в его постели; вы не разговариваете неделями, но немо обмениваетесь снимками и, порой, дурацкими валентинками. Убийство чувств и личности – скажите вы; всепоглощающая любовь – наотрез парирует Чарльз. Леншерр гадливо отбрасывает чахнущий окурок в полумёртвую, истоптанную недо-траву, больше напоминающую место сражений мириада сигаретных войск; а сразу после – ловким брасом выуживает из кармана тех-самых-брюк сосательно-мятные-пластинки. Чарльз явственно выучил каждую причудливую букву на их упаковке, Чарльз отчётливо помнит этот запах и, более того, не раз пробовал пластинки на вкус (при разных, при кардинально разных обстоятельствах). Острая педантичность Эрика начинает раздражать, но еще недостаточно явно, чтобы на нее взъесться; острая педантичность Эрика – катализатор интереса Чарльза. – “Забирай все свои шмотки из моей комнаты и выметайся”? “Дай мне ключи, чтобы я смог забрать свои”? А-ну, удиви меня! – Френсис-Проказа-Ксавье, в остром желании присягать на место «воителя», демонстративно язвит, противно закатывает глаза и глядит на возлюбленного снизу вверх – примерно так же, как принято глядеть людям ниже на здоровенных амбалов-выскочек, – хочешь расстаться? – Нет, Чарльз, – тяжелый выдох сопровождается резким флёром убийственной мяты (беспощадно губящей девяносто девять процентов бактерий, но Ксавье посчастливилось войти в разряд единиц), – ничего из этого, – теперь ты почти физически ощущаешь, как в голове Эрика навязчивой симфонией бежит строка «ты хоть сам, Чарли, понял, что сказал, а?» – Может, попробуешь выражаться яснее? – Френсис пригибается, чтобы искоса заглянуть в блестящие хризоколлы, – хочу всего лишь напомнить, что не обладаю телепатией. – Ты нужен мне для написания проекта, – Эрик не заставляет долго ждать: под гнетом безотрывного сверления сдается сам, окончательно разворачиваясь к собеседнику. Меч намертво всунут в ножны. Страйк! Хэдшот! Сектор-приз! Плечо чертит по кирпичам - теперь лицо его, как и положено, полно недовольства, – Шоу поставил нас вместе. – О, ясно, – Ксавье разочарованно вскидывает брови. И чего он ожидал? Слезных мольб провести время вместе? Попытки позвать в кафе? – И это все? – Не совсем, – Леншерр жмет плечами, и с секунду мнется, прежде чем, пригнувшись, мимолётом проскользнуть ладонью по Чарльзову бедру, – и я соскучился. – И ты соскучился.. Тишина. Давящее молчание прерывают далекие возгласы, чье-то лепетание и шелестящий говор листвы. – Мог бы начать с этого.