Затойчи-мой спаситель от одиночества

--- Дом пахнет деревом и дорогим воском. Полы глухо отзываются под ногами, будто помнят каждый мой шаг. Я вошёл, не раздеваясь, прикрыл дверь и на мгновение прижался лбом к косяку. Он не поцеловал меня. И я — его тоже. Не знаю, радоваться этому или злиться. --- Глеб — это как чужой почерк в моих записях: сначала раздражает, а потом ловишь себя на том, что пытаешься повторить буквы. Мы шли домой и говорили будто вполголоса, даже когда смеялись. И в каждом его взгляде было что-то такое... Такое, чего я не заслужил. Честность. Нежность, мать её. Терпение. И от этого всё внутри начинало дрожать — не от страха, нет. От того, что я, кажется, впервые кому-то начинаю нравиться не за маску. А за вот эту мою... ломаную версию. --- — Ты в своём уме? — голос отца раздался из глубины дома, глухой и недовольный. — Время видел? Где был? Я даже не вздрогнул. Только снял кроссовки и медленно пошёл в сторону его кабинета. За дверью пахло сигарами и бумагой. Он сидел в кресле, как всегда, с ноутбуком на коленях. В сорочке, без галстука. Рукава закатаны — значит, работает давно. — На вписке, — честно сказал я. — Опять с этим... гитаристом? — Его зовут Глеб. И да. — Надеюсь, ты понимаешь, как выглядишь, когда возвращаешься домой в таком состоянии. Он не смотрел на меня. Только поправил запонки — дорогие, старинные. Подарок деда. Я сжал зубы. — Я выгляжу нормально. Я просто немного пил. — Немного — это бокал вина. Всё остальное — распущенность. Особенно в твоём возрасте, когда на тебе фамилия. Вот оно. Фамилия. Как будто я — табличка на двери, а не человек. Я молчал. Потому что спорить с ним — как выносить пепел на ветер: унесёт, а грязь всё равно останется. — И ещё, — продолжил он, уже мягче, но как-то холоднее. — Наташа волнуется. Придёшь поздно — сообщай. У неё сердце не железное. Я кивнул. И вышел. --- На втором этаже — моё убежище. Комната большая, с окнами в сад, тёплый свет, книги на полках. Стерильный порядок, которого я больше не замечаю. Всё на месте, и всё чужое. Я включил лампу, сел на подоконник и закурил. Сигарета дрожала в пальцах. Он смотрел на меня иначе. И я на него — тоже. Я не знаю, что будет дальше. Я не умею быть близким. Но если Глеб ещё завтра напишет... Если он снова будет говорить со мной так, будто я не ошибка, ...я, возможно, не убегу. --- В ночи вспоминаю, как он сказал: > — Даже если это продлится неделю — это лучше, чем вообще ничего. Чёрт, Глеб, а если я хочу, чтобы было больше, чем неделя? Но вслух не говорю. Пока нет. ---