Цунами

Ши Цинсюаню снилось детство и родительский дом: резные алые балки под потолком, покрытые ярким растительным узором стены, благоухающий многоцветьем сад в проеме раздвинутого окна. Сидя на мягком табурете и болтая не достающими до пола ногами, он вертел в руках инкрустированную перламутром бабочку, привязанную шелковой нитью к бамбуковой палочке, и рассматривал в натертом до блеска круглом бронзовом зеркале отражение хорошенькой маленькой девочки в ханьфу цвета спелого мандарина: половина волос на детской головке уже была убрана в высокий и круглый, как пухлая маньтоу, пучок, обвязанный светло-зеленой лентой с золотым шитьем, вторая же никак не сдавалась на милость тонких и изящных белых пальцев, пытающихся собрать непослушные пряди. — Не крутись, мэймэй, — голос молодого господина, чьи созданные для каллиграфии и игры на гуцине благородные руки мелькали в отражении, был полон терпения. — Там бабочки, — маленький пальчик указал в сторону открытого окна — над пышно цветущими кустами азалии, подобно подхваченным ветром лепесткам китайской розы, порхали разноцветные крылышки, — смотри, смотри, дагэ! Какие они красивые! — Сюань-эр мечтательно вздохнул. — Мэймэй тоже хотела бы стать бабочкой! — Мэймэй и так красавица, — ласково рассмеявшись, ответил молодой господин, которым, без сомнения, был Ши Уду, — и ей вовсе незачем становиться бабочкой — их жизнь не стоит даже медной монеты, в отличии от твоей, баобэй! — Правда? — Сюань-эр резко обернулся и посмотрел на брата большими, полными обожания глазами — его волосы снова рассыпались, но Ши Уду лишь покачал головой. — Разумеется, правда, — старший молодой господин Ши прихватил край ленты зубами, затягивая узел, — ты всегда будешь жемчужинкой на моей ладони, А-Сюань. От улыбки, озарившей детское личико, солнце могло бы взойти среди лунной ночи, а великая река повернуть свои воды вспять. — Тогда… тогда, если мэймэй не нужно становиться бабочкой, может быть, дагэ поймает мэймэй такую? — счастливый голосок Сюань-эра звучал переливом маленькой бамбуковой флейты. — Дагэ поймает тебе самую красивую бабочку, только посиди спокойно, мэймэй, — пообещал молодой господин Ши, не в силах не улыбнуться в ответ. — Хорошо, хорошо! — Сюань-эр счастливо закивал, и едва уложенная прическа снова оказалась на грани краха. — Мэймэй! — Ой! Прости, прости, дагэ! Мэймэй не нарочно! Мэймэй больше не шелохнется! — зеленые глазки сверкнули решительностью, и, перестав даже болтать ногами, Сюань-эр, наконец, действительно замер. Отбрасывая на стол разноцветные блики, в раскрытой шкатулке из эбенового дерева блестели золотом и самоцветами длинные шпильки и тонкие заколки, в окно доносилось многоголосое щебетание птиц, в подернутом золотистой патиной зеркале отражались две счастливые детские улыбки, и от этой картины душа Ши Цинсюаня воспарила от радости, как иволга из высокой травы, и сердце особенно сильно ударилось о ставшие вдруг тесными ребра, отчего нежное видение рассеялось, оставив после себя теплое ощущение чужие пальцев в волосах. Балансируя на тонкой грани меж явью и сном, Ши Цинсюань пытался понять, была ли ласка настоящей или только ему снилась. Нехотя разомкнув веки, он встретился взглядом с устремленными на него, подернутыми пеленой нежности прозрачно-ручейными глазами брата — Ши Уду медленными, едва ощутимыми движениями гладил его по голове, осторожно разбирая спутавшиеся за ночь пряди. — Диди проснулся, — без тени вопроса произнес Повелитель Вод, и голос его снова стал похожим на ласкающую блестящую гальку прибрежную волну. Цинсюань заметил, что хоть лицо брата было по-прежнему фарфорово-белоснежным, теперь это была живая белизна, а скулы покрывала едва заметная дымка румянца, и от этого наблюдения в груди Повелителя Ветров теплом растеклось облегчение. — Я уж подумал, мне придется отрезать половину пао, чтобы подняться, не потревожив твой сон, — вернувших свой нежно-розовый цвет губ коснулась едва заметная улыбка. — Дагэ сегодня в настроении? — потерев глаза совершенно детским жестом, улыбнулся Цинсюань. Пошевелившись, он обнаружил, что заботливо укрыт своим верхним одеянием, которым до того сам укрывал плечи брата. — Давно ты проснулся? Почему меня не разбудил? — Диди так сладко спал, — теплая ладонь мягко огладила заспанное лицо, кончики длинных пальцев скользнули по розовым следам, оставшимся на щеке от складок ткани, — мне было жаль нарушать твой покой. Наслаждаясь лаской, Цинсюань прикрыл глаза и прижался губами к ладони брата — он давно привык, что настроение дагэ подобно изменчивому морю. Вспорхнув пушистыми ресницами, Повелитель Ветров снизу вверх посмотрел на прекрасное лицо, пытаясь отыскать в нем следы того мальчика из своего сна, который, не сердясь, раз за разом собирал его волосы, но находил лишь стяжавшего горький опыт и глубокие знания молодого мужчину. — Дагэ напоминает мудрую цаплю, — вытянув руку, отчего широкий рукав сполз, обнажая тонкое запястье, Повелитель Ветров погладил щеку брата. — Скорее уж глупую мандаринку, — фыркнул Ши Уду и прижался губами к прозрачной, как рисовая бумага, и гладкой, как вода, коже, поцелуями прослеживая голубой узор вен. Цинсюань тихо рассмеялся в ответ, а после дом погрузился в безмолвие, и в этой не нарушаемой ничем тишине, казалось, можно было расслышать пение души и шепот сердца. Ах, как мечталось сейчас Ши Цинсюаню обратиться глупой пташкой и провести вдвоем с Ши Уду всю жизнь на каком-нибудь отдаленном озерце или пруду, и никогда больше не встретить ни одного человека! Увы, такое невозможно — они два божества и не принадлежат себе ни в одном из трех миров. — Море успокоилось? — обрывая затянувшееся молчание, спросил Цинсюань. — Успокоилось, — пальцы, что все это время продолжали гладить Повелителя Ветров по голове, переместились на лоб — заскользили по гладкой коже самыми кончиками, обвели изящные брови, спустились по линии носа. — Хорошо, — с нескрываемым облегчением отозвался Цинсюань, — вчера я ужасно за тебя волновался! — прозрачно-зеленые, словно отразивший первую весеннюю листву ручей, глаза широко распахнулись, встречаясь взглядом с братом — отступившая было обида вновь подняла голову. — А-Сюань… — начал Ши Уду, но Цинсюань его перебил. — Мне было страшно! — на лице Его Превосходительства разом отразились все испытанные им вчера эмоции, длинные ресницы опустились, затрепетав, словно подхваченный ветром хлопковый пух. — Что, если бы с тобой что-то случилось? — Цинсюань едва не всхлипнул. — Я бы остался совсем один! — Не говори глупостей, баобэй, что могло со мной случиться? — Ши Уду говорил почти насмешливо, скрывая охватившую сердце жалость даже от самого себя, — я — Повелитель Вод, волны вздымаются и опадают по моему приказу, море не в силах мне навредить, — помолчав, он добавил, — и ты никогда не останешься один, диди, я говорил это тебе уже тысячи раз. Сквозь бамбуковую занавеску в комнату проникали красноватые утренние лучи, и золотистые пылинки неспешно кружились в их свете крошечными искорками. Цинсюань едва заметно кивнул: да, с тех самых пор, как они остались вдвоем, Ши Уду с редким для себя терпением повторял эти слова напуганному переменами младшему брату снова и снова. — Мне снилось детство, — очень тихо промолвил Цинсюань, снова открывая глаза и глядя вдаль — словно сквозь бамбуковую занавеску на окне, туда, где море и небо сливались в бесконечном поцелуе, — родительский дом… Цинсюань почувствовал, как рука брата, что продолжала гладить его лицо, замерла — всего на миг, почти незаметно, но не для него. Братья Ши редко говорили о родителях — даже в цинмин, навещая надежно укрытый магическим барьером храм предков, они молча возжигали благовония и совершали положенные поклоны, а после Ши Уду спешил оставить Ши Цинсюаня одного, давая тому возможность поговорить с семьей и сжечь ритуальные деньги. Когда Ши Цинсюань выходил на застеленный пятнистым ковром света и тени двор, он всегда замечал, что складка между бровей его брата особенно глубока. Повелитель Ветров никогда не спрашивал о причинах, но подспудно ощущал, что в душе привыкшего подавлять эмоции старшего брата тема эта вызывает слишком много противоречивых чувств. — Ты скучаешь по ним? — чуть помолчав, будто ожидая и не дождавшись продолжения фразы, спросил Ши Уду. Цинсюань не сразу нашелся с ответом. — Не знаю… — густые ресницы всколыхнулись, словно два черных веера, — честно говоря, я их почти не помню… — Цинсюань медленно пожал плечами, — иногда я пытаюсь вспомнить батюшкину улыбку или матушкин голос, поющий нам колыбельные, но помню только слова… а ты? Дагэ, ты помнишь их голоса? — Цинсюань вдруг посмотрел брату в глаза. — Помню, — помедлив, ответил Повелитель Вод, и тут же добавил, — просто я был старше, А-Сюань… — Не думаю, что дело в этом, — Цинсюань вдруг улыбнулся, — голос дагэ я помню хорошо! Думаю, все дело в том, что ты уже тогда был главным человеком в моей жизни! — улыбка Повелителя Ветров стала еще шире. — Сегодня мне тоже снился дагэ — мы были в моей комнате, и ты пытался сделать мне прическу, — Цинсюань хихикнул, — а я крутился, и пучок рассыпался снова и снова. — Ты отказывался, чтобы тебя причесывали служанки, — с деланым недовольством отозвался Ши Уду, — приходилось справляться мне или матушке… — Ну, ты мог бы не соглашаться, — Цинсюань озорно вскинул брови и прижал пальцы к губам брата, чтобы тот не успел ничего сказать, — но я благодарен дагэ за то, что он никогда мне не отказывал, — на щеки младшего Его Превосходительства словно просыпались малиновые лепестки императорского пиона. — Еще ты сказал мне во сне, что я драгоценность и всегда буду твоей жемчужинкой на ладони, — нежность во взгляде Цинсюаня была столь необъятна, что, казалось, в ней можно утонуть. — Я не обманул тебя, баобэй, — голос у Ши Уду едва заметно охрип, но для Цинсюаня он прозвучал звоном жемчуга, падающего на яшмовое блюдо. — Иди ко мне, — Повелитель Вод протянул брату руку. Второго приглашения не потребовалось — быстро поднявшись, Цинсюань опустился между бедрами брата и, обвив того ногами и руками, уткнулся носом в теплую шею — дагэ привычно пах морем, но сегодня аромат был сильнее: давно высохшее одеяние еще хранило следы вчерашней битвы. Одна рука Ши Уду легла на его щеку, вторая опустилась на спину и, неспешно проследив линию позвоночника, пульсирующим теплом осталась на пояснице. Бессловесным признанием в любви мягкие губы коснулись лба Повелителя Ветров — раз, другой, третий — щедрой россыпью поцелуев проложили дорожку от виска до самого подбородка, щекотно вернулись к уху, влажно сомкнувшись на порозовевшей мочке. — Когда они вернутся? — тихо спросил Повелитель Ветров, удобнее устраиваясь в объятиях брата, прижимаясь еще теснее. — Кто? — целуя брови Цинсюаня, отозвался Ши Уду. — Жители деревни, — подставляя щеки под нежные прикосновения, уточнил Повелитель Ветров. — Вечером, — в голосе Его Превосходительства послышалось пренебрежение, — едва ли раньше. Цинсюань кивнул и, окончательно подняв лицо, выдохнул в самые губы Повелителя Вод: — Стало быть, мы с тобой одни во всей деревне, даже — на всем берегу, — от этой мысли по его телу скользнула волна неконтролируемой дрожи, — и нас никто не потревожит… — Никто, — горячий язык мазнул по приоткрытым губам, зубы сомкнулись на нежном лепестке, и Цинсюань громко вдохнул, покорно раскрывая рот навстречу настойчивому вторжению. Глубокий и проникновенный, поцелуй затягивал, словно в омут, лишая воли и мыслей — губы скользили по губам, языки, сплетаясь, словно ветви глицинии, неспешно кочевали изо рта в рот, и каждое их движение отзывалось внизу живота стягивающимся в тугой узел жаром. Ладони обоих неспешно и ласково скользили по слишком похожим друг на друга лицам, подобно кисти художника очерчивая совершенные в своей красоте линии — высокие скулы, ровные носы, изящные брови, трепещущие ресницы — и ложились на покрытые распущенными, словно шелковые плащи, волосами плечи, мягко перебирая гладкие пряди. Когда дыхание заканчивалось, они одновременно делали вдох и вновь сливались в тягучем единении, еще теснее прижимаясь друг к другу, чувствуя чужое возбуждение даже сквозь многие слои одежд. — Дагэ! — Цинсюань не выдержал первым — едва не задохнувшись стоном, он оторвался от любимых губ, чтобы мгновением позже с неистовством утопающего, хватающегося за спасительную веревку, вцепиться в украшенный нефритовой подвеской пояс брата, мигом встопорщившийся под его тонкими пальцами обрывками шелковых ниток, в которых запутался вышитый серебром дракон. — Тише, диди, — Ши Уду мягко сжал его ладони, — нам еще возвращаться в этих одеждах в Небесную столицу, не стоит жечь цитру, чтобы сварить на ней журавля, — тихий шепот обернулся легким поцелуем за ухом, мурашками рассыпавшемся по телу Повелителя Ветров, — дай-ка, — положив руки Цинсюаня себе на грудь, Ши Уду ловко и быстро справился с тугим узлом и, сперва отбросив пояс, скинул с плеч пао, позволяя брату справляться со следующими слоями одежд самостоятельно. Сбившиеся в борьбе со стихией тесемки и ленты сдавались упрямо и своенравно, но младшему господину Ши было не занимать упорства, и он все же сумел добраться до тонких нижних одеяний, сквозь которые проступали контуры божественно прекрасного тела старшего брата — широкие плечи, развитая грудь, узкая талия, покрытый тонким слоем мускулатуры живот — в нем не было силы, свойственной богам войны, но не было в нем и хрупкости. Изящное и грациозное, словно у горного леопарда, это было тело ученого мужа, способного при необходимости взять в руки меч. Пока Цинсюань был занят борьбой с шелковым противником, Ши Уду осыпал его шею неспешными поцелуями, вынуждая жмуриться от удовольствия и путаться в тесемках и узлах еще больше. Убрав темные пряди за порозовевшие от нескрываемого нетерпения уши младшего брата, Повелитель Вод покрывал еще более совершенные в своих изгибах, чем их морские сестры, раковины влажными дорожками — выводя линию кончиком языка, он вторил ей губами, предаваясь этому занятию снова и снова, пока Цинсюань не начинал дрожать в его руках. Тогда, сперва прихватив чувствительную мочку зубами, он снова возвращался поцелуями к нежной, словно лепестки лотоса, коже на шее, попутно распахивая ворот брата все шире, спускаясь жадными губами до самых ключиц и ниже, покрывая едва сменившие цвет с малинового на пурпурный отметины новыми следами всепоглощающей страсти. Ши Уду знал, что младший брат нуждается в нем, но знал он и другую истину — ему самому Цинсюань необходим не меньше. Необходим чудовищной, пульсирующей, неутолимой нуждой. Последняя преграда пала — развязанная Цинсюанем нижняя рубаха Ши Уду легко соскользнула с его плеч, свою же Повелитель Ветров и вовсе стянул через голову, не запутавшись в рукавах лишь с помощью брата — и Цинсюань, наконец, прижался к обнаженной коже Повелителя Вод, едва разбирая, где колотится его собственное сердце, а где вторит ему сердце дагэ. Однажды на ярмарке в одном городе на берегу Хуанхэ Его Превосходительство видел сросшихся телами сестер — у каждой было по две ноги и две руки, у каждой была своя голова и свои мысли, вот только неведомая сила при рождении связала их единой плотью, и теперь они не могли друг без друга. Признаться, Цинсюань часто чувствовал себя также — вот только они с братом связаны не телом, но душой, быть может оттого и плоть их стремится слиться в единении. По крайней мере сейчас, в объятиях брата, лишней казалась даже разделяющая их кожа — в дагэ хотелось вплавиться, словно в металл, поселиться за ребрами, стать с ним единым целым, чтобы всегда оставаться рядом. Губы их снова слились в поцелуе — втянув язык Цинсюаня в свой рот, Ши Уду положил ладонь на затылок брата и принялся настойчиво выласкивать свою добровольную жертву. Вторая рука Повелителя Вод опустилась к завязкам нижних штанов, чтобы, за секунду развязав две пары тесемок, обхватить, прижав друг к другу, два горячих, пылающих желанием члена. Размазав выступившие прозрачные капли по заалевшим головкам, он уверенно двинул ладонью, и Цинсюань, застонав, до синяков вцепился в плечи брата. Он хотел сказать что-то, но Ши Уду лишь сильнее надавил на его затылок, не отпуская припухшие от поцелуев губы и не позволяя сдвинуться ни на цунь. Пока ведающая все его желания рука ритмично и сильно оглаживала два притиснутых друг к другу ствола, подталкивая Цинсюаня все ближе к заветному краю, губы Ши Уду, наконец, перестали терзать его рот, но только лишь для того, чтобы мгновением спустя в него протиснулись сразу три пальца, беззастенчиво вторящих движениям ниже. Языком ощущая прохладу нефритового кольца на указательном пальце брата, Цинсюань старательно втягивал мягкие подушечки глубже и обводил костяшки хаотичными движениями, жмуря влажные ресницы. — Привстань, баобэй, — голос брата долетел до Повелителя Ветров словно сквозь толщу воды — Ши Уду явно не первый раз просил об этом брата, но Цинсюань услышал его, лишь лишившись ласкающей их члены ладони. — Ну же, диди, поднимись, я сниму с тебя штаны, — терпеливо повторил Его Превосходительство, встретившись с расфокусированным взглядом зеленых, затуманенных страстью глаз. Медленно моргнув, Цинсюань с трудом поднялся на ноги и, опершись на плечи брата, послушно переступил ставшими ватными ногами, помогая Ши Уду избавить себя от остатков одежды, оставаясь совершенно обнаженным. — Вижу, диди нравится то, что делает с ним дагэ, — брови Повелителя Вод приподнялись в усмешке, и, прежде чем Цинсюань успел что-то ответить, Ши Уду чуть коснулся головки оказавшегося ровно напротив его лица члена брата легким поцелуем, а после одним плавным движением заглотил до самого основания. Не ожидавший такого Цинсюань громко вскрикнул и едва не упал — колени у него подогнулись, ноги от бедер до пальцев прошило крупной дрожью, и он устоял лишь потому, что все еще крепко держался за плечи Повелителя Вод. — Дагэ-э-э, — Цинсюань зажмурился — растворяясь в ощущениях, он падал в пропасть, теряя над собой контроль, и все на что хватало его сил — путаться пальцами в длинных волосах брата, притягивая его голову еще ближе. Не сводя с младшего брата взгляда прозрачных, как растаявший снег, глаз, сжимая и расслабляя губы, вычерчивая языком то ломаные, то прямые линии и посасывая солоноватую от проступивших капель головку под непрекращающиеся стоны Цинсюаня, Его Превосходительство с нескрываемым удовольствием ласкал член брата, не забывая, впрочем, приглядывать за тем, чтобы наслаждение последнего не оборвалось слишком скоро. Пока рот Ши Уду, не поддаваясь навязываемому ему темпу, нежил нефритовый стержень Повелителя Ветров, руки его оглаживали и сминали округлые ягодицы, то разводя соблазнительные половинки в стороны и с нажимом проводя по горячей ложбинке влажными пальцами, то снова возвращаясь к поверхностным ласкам. Не отвлекаясь от члена брата, Ши Уду наощупь нашел в рукаве своего халата маленькую нефритовую бутылочку, и никогда прежде не знавшая таких ароматов рыбацкая хижина наполнилась запахом цветущей гардении. Смазанные маслом пальцы коснулись инстинктивно сжавшегося колечка входа и мягко закружили по лепесткам хризантемы. — Расслабься, баобэй, — горячий шепот коснулся влажной головки, заставив Цинсюаня вздрогнуть от удовольствия, и тут же внутрь него осторожно и медленно протиснулся палец — сперва один, затем — почти сразу же — второй и третий, и Цинсюань тихо всхлипнул, сильнее сжав пальцы на плече брата. Подготавливая Цинсюаня к скорой близости плавными движениями, Ши Уду нарочно избегал касаться той точки, что слишком быстро выталкивает мужчин за грань бытия, и младший Его Превосходительство жалобно скулил, все чаще переступая с ноги на ногу, но так и не получая желаемого. Изредка позволяя брату толкнуться в горячую глубину своего рта, Повелитель Вод все больше осыпал живот и бедра Цинсюаня оставляющими яркие метки поцелуями, дразня и распаляя, но не давая возможности сделать последний шаг за столь желанную черту. — Дагэ, я больше не могу, — задыхаясь, прошептал Повелитель Ветров, сжав в кулаке волосы брата. Привыкшее к близости тело покорно отзывалось неспешным движениям, раскрываясь навстречу и требуя большего. — Пожалуйста, дагэ, пожалуйста! — все тело Цинсюаня мелко дрожало, по спине щекотно заскользила капелька пота. Видно, настроение Повелителя Вод сегодня и в самом деле было на высоте — едва услышав просьбу брата, он с совершенно бесстыдным хлюпающим звуком освободил того от своих пальцев, напоследок с нажимом огладив горячие стеночки особенно чувственным жестом, а после потянул брата за бедра и снова почти усадил к себе на колени — обняв свою талию ногами Цинсюаня так, что тот оказался совершенно навесу и с упирающейся ему между ягодиц горячей головкой, Ши Уду удерживал брата, не позволяя сползти ниже. — Обними меня за шею, диди, — велел Ши Уду, и Цинсюань тут же вскинул руки. — И отчего только ты не можешь быть всегда таким послушным, баобэй? — усмехнулся старший господин Ши, позволяя брату медленно, но совершенно неотвратимо опуститься на его член — проникая глубоко, глубже и — Цинсюань дернулся, желая подняться, но Ши Уду, одной рукой все еще придерживая брата за талию, второй удерживал за спиной его скрещенные лодыжки, не позволяя найти опору — еще глубже. Зеленые глаза заволокло влажной пеленой, протяжный стон оборвался вскриком, все тело Повелителя Ветров покрылось капельками холодного пота — казалось еще цунь, и брат проткнет его насквозь. Вынужденная беспомощность отозвалась вспышкой страха, и сведенные ею мышцы сжались сильнее, причиняя еще больший дискомфорт, и Цинсюань жалобно застонал, не в силах выдавить ни слова. — Чш-ш-ш-ш, все хорошо, — ласковый голос, смешавшись с легкими прикосновениями губ, тронул лицо Цинсюаня, сцеловывая скатившуюся из уголка зажмуренного глаза маленькую каплю, уверенная рука приподняла за ягодицы, давая краткую передышку, — расслабься, диди, просто расслабься… я держу тебя, баобэй. Цинсюань неуверенно кивнул, подставляя губы для поцелуя, которым тут же был щедро одарен. Очень-очень медленно Ши Уду снова позволил брату опуститься по его члену до самого основания — Повелитель Ветров снова всхлипнул, но значительно тише. Отпустив ноги Цинсюаня, которые он теперь и сам не спешил опускать, Ши Уду скользнул ладонью по его груди — вокруг левого соска виднелись ровные следы зубов, утопленные в распустившемся пурпурными лепестками цветке. Нежно погладив оставшиеся с прошлой ночи следы своей страсти, не желая причинить брату боль, Повелитель Вод обвел кончиком ногтя правый сосок и несильно сжал бледную бусину плоти, перекатывая между пальцами, словно жемчужину. Мгновенно откликнувшись на ласку, Цинсюань сладко застонал и уткнулся лбом брату в плечо. Продолжая одной рукой поддерживать и так принявшего в себя до последнего цуня член брата Цинсюаня под бедра, Ши Уду толкнулся в горячую тесноту — короткое, неглубокое движение, прошившее Цинсюаня мурашками от копчика до корней волос и удивившее до глубины души. — Еще, — тихо выдохнул он, сам удивляясь своей просьбе — то, что минуту назад, казалось, было способно убить его на месте, теперь приносило удовольствие. Чувствовать брата так глубоко внутри было одновременно и пугающе, и невероятно желанно. — Еще, дагэ! И Ши Уду двигался еще — такими же короткими, неспешными толчками, пока, наконец, не приподнял Цинсюаня, чтобы с размаху войти в податливую плоть под громкий вскрик едва не лишившегося чувств брата. Однако, не успел Цинсюань воспротивиться, движения Повелителя Вод снова сменили амплитуду, сделавшись хоть и едва заметными, но крайне чувствительными, а после снова оборвались одним глубоким толчком. Казалось, в происходящем есть какой-то глубинный смысл, знакомый ему рисунок движений, но плывущий в мареве удовольствия Цинсюань никак не мог его уловить, всецело доверившись старшему брату. Нарочная неспешность движений Ши Уду постепенно уступала более быстрому темпу, оставаясь все такой же выверенной, словно разложенной на ноты ритмичной мелодией. Прижимаясь грудью к груди брата, Цинсюань чувствовал дыхание Ши Уду как свое собственное, невольно подстраиваясь, сливаясь глубокими вдохами и судорожными выдохами. Кажется, дагэ что-то шептал ему на ухо, просил что-то сделать, но Повелитель Ветров не разбирал ни слова — кровь стучала в ушах, собственные крики звенели, лишая слуха, и удовольствие подкрадывалось приливной волной, грозясь накрыть девятым валом. Кроме того, сквозь все эти привычные, в общем, ощущения Цинсюань чувствовал бешеное бурление духовных сил в своих меридианах, что заставляло каждый тонкий волосок на его теле приподниматься, и вздымалось тем пуще, чем ближе маячило скорое наслаждение. Только теперь Повелитель Ветров осознал, что напомнили ему ритмичные движения брата — конечно же, парное совершенствование. То самое, выверенное до цуня, описанное в длинном свитке, что он когда-то читал: поза сидящего лотоса, техника «девять-один». Бывало, деля ложе, они делили и духовные силы, но то, что происходило сейчас скорее походило на создание новых, вот только вместо длительной уединенной медитации было сплетение горячих, потных тел, вместо единения с собой — единение с любимым человеком. Время, казалось, вовсе перестало существовать, мир вокруг растворился, лишился всех запахов и звуков, сомкнулся вокруг коконом золотого теплого света. Сквозь слившееся в бесконечность наслаждение близостью, Повелитель Ветров смутно ощущал восхищение выдержкой брата — сам бы он давно поддался зову тела, забыв любые инструкции. Лишь когда Цинсюань уже едва мог дышать от переполнявших его духовных сил, Ши Уду — возможно, чувствуя тоже самое — отпустил контроль: опрокинул брата спиной на низкий столик, и оставшаяся на нем со вчерашнего вечера глиняная посуда для чая с грохотом брызнула в стороны, опав на пол коричневыми черепками. Движения Повелителя Вод изменились — нависнув над братом и яростно целуя его губы и плечи, теперь он всякий раз почти полностью выходил, а после, отчаянно раздвигая горячие стенки, врывался обратно с громким хлюпающим звуком, оканчивающимся звонким хлопком. Поглощенный процессом, Цинсюань мог лишь судорожно цепляться за края столика, чтобы не свалиться на острые черепки, да шире разводить дрожащие бедра. Заметив его плачевное положение, Ши Уду снова подхватил брата и уложил спиной на свой местами смятый, но все же застилающий большую часть рисовой циновки верхний халат. Именно здесь их и застало блаженство — захлебнувшись криком и всплеском ци, Цинсюань выгнулся дугой и тесно сжал бока брата дрожащими бедрами, а после сознание его рассеялось, подобно дыму от палочки благовоний, и он уже почти не почувствовал, как спустя несколько решительных толчков внутри него разлилась горячая влага, и почти не услышал, как с губ Ши Уду сорвался громкий стон. Цинсюань не знал, сколько прошло времени — мгновение то было или большой час, но когда сознание постепенно вернулось в его бренное тело, переполненное духовной энергией, как пороховая бочка огненным лекарством в ночь фейерверков, он вдруг осознал, что Ши Уду все еще лежит между его разведенными бедрами и внимательно изучает его лицо, в то время как внутри его все еще распирает полностью готовый к продолжению горячий член. — Ты чувствуешь тоже, что и я? — казалось, еще миг и духовная сила начнет искриться на кончиках пальцев. — Да, — Ши Уду самодовольно хмыкнул, — диди ведь вчера расстроился, что я не принял его помощь и не позволил поделиться с собой духовными силами, — от этих слов что-то затрепетало в груди Цинсюаня, — так что я изыскал способ, как воспользоваться твоей щедростью без вреда для тебя самого. — О! — Цинсюань улыбнулся и положил ладони на щеки брата, — а почему мы не сделали этого вчера? — Вчера мы оба слишком устали, А-Сюань, — спокойно, словно объяснял ребенку, отозвался Ши Уду, — а парное совершенствование требует… внимания хотя бы от одного из участников, — Его Превосходительство многозначительно приподнял бровь, и Цинсюаню захотелось закрыть лицо веером, но тот был погребен где-то под разбросанными одеждами. — Ха-ха-ха, дагэ, — Повелитель Ветров все же отвернул лицо, будто заметив что примечательное на голом полу, — как хорошо, что одному из нас всегда достает… внимания! Ха-ха-ха! — Да, диди со мной весьма повезло, — лишь отчасти насмешливо отозвался Повелитель Вод. — Мой дагэ лучший брат в трех мирах, — Цинсюань снова посмотрел Повелителю Вод в глаза и кивнул, будто слов было недостаточно. — Только брат? — Ши Уду, конечно, нарочно дразнил Цинсюаня. Залившись румянцем, Повелитель Ветров отрицательно качнул головой — как ему было ответить на этот вопрос? Ни один известный ему иероглиф не мог описать всю глубину его чувств. Обхватив брата за шею, Цинсюань прижался уже саднящими от поцелуев губами к его рту и недвусмысленно двинул бедрами, хитростью заканчивая заводящий в тупик разговор. — Хочешь продолжить? — вопрос — странный от того, чей член уже и так находился внутри — коснулся уголка губ Повелителя Ветров теплым дыханием. Цинсюань трижды кивнул и снова прижался губами к губам Повелителя Вод, настойчиво толкнувшись языком в чужой рот и явно давая понять, что вопросы излишни. Во-первых, Его Превосходительство всегда хотел продолжить, если предлагал это «продолжить» его брат, во-вторых, разве он мог ответить отказом, когда его собственный член, отзываясь всего лишь на поцелуй, нетерпеливо уперся Ши Уду в живот. И пусть спустя пару часов он пожалеет о своем решении, а его многострадальная хризантема рассыпется восемью лепестками, сейчас он не смог бы отказаться, даже если бы поднялась новая волна цунами. Разорвав поцелуй и резко отстранившись — Цинсюань громко и недовольно охнул от внезапно пронзившей его пустоты — Его Превосходительство почти грубо перевернул брата на живот. Одна рука Ши Уду дернула Цинсюаня за бедра, заставляя подняться на колени, вторая, сжав шею, прижала щекой к истертой рисовой циновке, и член Его Превосходительства ворвался в еще не сомкнувшееся, раскрасневшееся отверстие без всякого сострадания…

***

Братья Ши бесшумно ступали босыми ступнями по кромке воды, и рукава кое-как приведенной в порядок одежды белыми стягами реяли над их переплетенными пальцами. Его Превосходительство Повелитель Ветров часто морщился и потирал поясницу, на что Его Превосходительство Повелитель Вод замедлял шаг и с мелькавшей в глубине его обычно холодных глаз улыбкой качал головой. «Просовершенствовавшись» почти до заката, они покинули приютившую их рыбацкую хижину, оставив после себя разбитую посуду, смятые циновки да горсть пепла от сгоревших благовоний. Уходя, Ши Цинсюань положил на краешек низенького, треснувшего от их страсти стола несколько золотых пластин. «Как-то неловко, что мы все тут разгромили», — виновато улыбнувшись, он почесал затылок и доверчиво взглянул брату в глаза. Не разделявший его душевного порыва Ши Уду великодушно промолчал, оставив при себе уверенность в том, что за спасение их жалких жизней островитяне должны Его Превосходительству куда больше, чем набор разбитой посуды — если бы это напрямую не затрагивало его репутацию, он не шевельнул бы даже мизинцем, не то что своим божественным артефактом. Еще недавно лазурные, воды вспыхнули золотом, пухлые облака обернулись морем алых кленовых листьев и солнце качнулось на линии горизонта, подобно вырезанному из яркой яшмы цветку. Остановившись, Ши Цинсюань долго смотрел на постепенно вспыхивающие багряным пожаром, покрытые мелкой рябью волны, кутаясь в заботливые объятия старшего брата, словно в халат — прижав Цинсюаня спиной к своей груди, Ши Уду неспешно перебирал еще более тонкие, чем его собственные, пальцы, примеряя, на какой бы одеть пухлое кольцо из агата, со вчерашнего утра лежащее в его рукаве. Остановившись на большом, он одел Цинсюаню кольцо и поцеловал в ладонь. — Пора возвращаться, — в очередной раз напомнил Повелитель Вод, но не предпринял ни единой попытки увести брата от воды — в глубине души он и сам желал задержать это мгновение, но природное упрямство не позволяло ему признаться в этом даже себе самому. — Еще чуточку, — совсем как в детстве попросил Цинсюань, обернувшись через плечо и поглядев брату в глаза — в закатном свете лицо младшего господина Ши казалось словно сотканным из нежнейших в своем оттенке бледно-розовых лепестков, и Повелитель Вод, не удержавшись, погладил брата по щеке. — Неужели диди совсем не любопытно взглянуть на нового небожителя, — Его Превосходительство попробовал применить хитрость, — все же, еще один повелитель стихии, — Ши Уду хмыкнул, словно ему было заранее ясно, что божество это не стоит его внимания. — Днем раньше, днем позже, — блаженно прикрывший глаза от мимолетной ласки, Повелитель Ветров повел головой, следуя за ладонью брата, и щека его вспыхнула десятком маленьких искорок. — В таком виде тебя и правда лучше никому не показывать, — фыркнул Ши Уду, легким касанием смахивая следы их недавних утех, — у тебя вся щека в чешуе, словно у маленькой рыбки, — услышав это, Повелитель Ветров залился румянцем — еще бы ей не быть в чешуе, ведь дагэ так сильно прижимал его к циновке, что удивительно, как не обвалился глиняный пол! Из воспоминаний, огнем опалившим все тело, его вырвал голос брата, — нам в самом деле пора вернуться, А-Сюань… — Хорошо, хорошо… Только сначала… — по хитрости, расплескавшейся в голосе Цинсюаня, по блеску устремленных на него глаз, в которых будто плескались волшебные озорные рыбки, Его Превосходительство сразу понял, о чем хочет попросить его младший брат. — Диди, — предостерегающе произнес он, — нет! Не смутившись этим отказом, Цинсюань только крепче стиснул его ладонь и умоляюще поглядел в глаза: — Ненадолго… — Цинсюань! Это же не собака! — недовольно проворчал Ши Уду, попытавшись высвободиться из настойчивых объятий, но младший господин Ши видел, что еще чуть — и дагэ сдастся. — Ты портишь мне дракона! — Сам знаешь, что это не так, — Цинсюань рассмеялся, — Сяо Чжу самая смышленая из всех! Ну же, дагэ, окажи своему диди милость! Казалось, Ши Уду едва удержался от того, чтобы закатить глаза, но он не мог себе позволить опуститься до уровня неотесанного генерала Сюаньчжэня и потому только недовольно вздохнул. Отступив на шаг от вцепившегося в него младшего брата, он вытащил из-за пояса веер Повелителя Вод и коротко взмахнул: золотисто-алая вода пошла крупной рябью, а секунду спустя из нее показалась словно вырезанная из горного хрусталя морда дракона. Встряхнув длинными усами и лопоухими ушами, Сяо Чжу внимательно поглядела на хозяина и его брата умными глазами и тихо фыркнула. — Иди, — Ши Уду с деланым недовольством махнул рукавом, — но, честное слово, А-Сюань, это в последний раз! — Я люблю тебя, — порывисто обняв брата за шею, Цинсюань поцеловал Повелителя Вод в щеку и со смехом побежал к воде — Его Превосходительство Повелитель Ветров прекрасно знал, что это тот редкий случай, когда слова дагэ ничего не значат, ведь прошлый раз тоже был последним… и позапрошлый, и многие разы до него. — Неси ракушку! — на ходу крикнул он кружащему в нескрываемом нетерпении над мелкими волнами дракону, и Сяо Чжу моментально скрылась в толще воды, радостно плеснув хвостом. Ши Цинсюань еще не успел добежать до воды, а Сяо Чжу уже вынырнула из волны, окатив его мириадами искрящихся в догорающих солнечных лучах брызг — уши ее стояли торчком, а в зубастой пасти, способной запросто разорвать не только человека, но и взбесившегося гуля, была зажата большая раковина, поблескивающая внутри персиковым перламутром. — Умница, умница, Сяо Чжу! — весело хохоча, Повелитель Ветров ласково потрепал свою любимицу за щеки и огладил длинные усы. — Дай! — он протянул раскрытую ладонь, на которую опустилась огромная, с голову ребенка, раковина. — Неси! Воспарив в небеса, младший Его Превосходительство замахнулся и с силой бросил ракушку в воду. Описав дугу, та упала, казалось, у самой линии горизонта, и счастливая столь дальней дистанцией Сяо Чжу весело припустила за своей игрушкой, то ныряя, то выскакивая из воды, сияя в закатном свете не хрусталем, но рубином. Смеясь, Ши Цинсюань спрыгнул обратно в воду и побежал вдоль берега, вздымая пенные брызги — длинные шелковые одежды намокли и липли к его ногам, истерзанное любовными играми тело болезненно отзывалось на каждый шаг, поднявшийся к вечеру ветер трепал и без того спутанные волосы, но Повелителю Ветров было все равно — он был безгранично, всепоглощающе счастлив. Взмывая ввысь, он видел, как уставшие от дороги, но благодарные люди возвращаются в свои нетронутые стихией дома, а опускаясь, чувствовал, всей кожей ощущал, как за его спиной улыбался единственный человек в его жизни, которого он любил — улыбался и с тщетно скрываемой нежностью в дымном взгляде смотрел на белый силуэт на кромке алой воды. И ничего больше не имело значения.