держи свою погибель при себе

1403 — Ты, — цедит Катерина, — обезумел! Позволил мальчишке себя ранить? А потом Бергову — в плен упечь? Почему я тебя вызволять должна? Ишь ты, атаман! Она злится, сверкает глазищами огненными. Хлещет Жижку по щеке тряпкой, которой промакивала рану, когда он смеется, слабо прикрываясь рукой. Смех выходит сиплый, как у старого битого пса: — Брось, у меня второй глаз есть!.. Насколько все худо? — Ну… шрам на память останется. Вздохнув, она с плеском окунает тряпку в лохань с водой, уже мутноватой. Катерина все делает напоказ, чтоб ему, значит, стыдно стало. Рана, курва, кровит, подтекает сквозь повязки, но хоть не гноится больше, не смердит тухлятиной. Мир становится четче, уходит муть, но Жижка не верит, что глаз удастся спасти. Ему жаль, но такова война. Мясо, гной и кровь. Катерина отгоняет от него служанку, посланную паном Писецким, у которого они ищут убежища после побега из темницы в Тросках. Что такого Катерина сказала бедной девке, Жижка не ведает. За лечение Катерина берется уверенно, разматывает пропитавшуюся бурую повязку, несмотря на его ворчание. Не хочется, чтобы она видела месиво, воспаленную кожу, наметки кривых швов. Не хочется, чтобы хлопотала над ним. Это ведь он поклялся ее защитить… — Катерина… — Помолчи, Ян, — шепчет, проведя по его щеке. Едва касаясь. Ей все еще сложно — касаться. — Вот ведь. Мне нравились твои глаза. — Особенно — левый? — Дурак, — всхлипывает она. — Синие. Как васильки. Жижка прикусывает язык. Шутить не получается. Она наклоняется, поворачивает его голову, чтоб свет ровнее падал, а он позволяет, доверяет ее рукам. Руки у Катерины грубоватые — потому что последнее время она изображала служанку у Бергова, врага их короля. Жижка знает наизусть ее шрамы на пальцах. Знает мозоли, появившиеся, когда он учил ее бить, колоть и стрелять — поскольку иначе в их деле не выжить. Он единственный, которому она позволяет касаться рук. И ничего больше. Он не просил, просто однажды, когда она плакала ночью, свернувшись рядом клубком, поймал ее ладонь, как маленькую прохладную рыбку. А она не увильнула. Она убила двух солдат, чтобы открыть темницу, где держали Жижку и еще нескольких человек, прицепившихся к нему. Он видит кровь у ногтей. А может, это его. — Я подумала, что не успела, — шепчет Катерина, бережно вычищая рану, стирая присохшие карминные чешуйки. Господи, как больно. Тряпка мажет по лицу. — Думала, застану тела, подвешенные Бергову на забаву. Боже, как я боялась… Ему не хочется говорить, что так оно и было. Что, когда Катерина распахнула дверь и увидела его подвешенным за руки, его почти что приговорили. Слишком большая слава шла об атамане и его добрых чехах, бьющих Сигизмундову погань. — Я знал, что ты придешь, — пожимает плечами он. Он ждал ее. Когда били, когда резали ножом по ребрам, когда темница плыла и раскачивалась от лихорадки, родившейся в глазу и добравшейся до разума, как плесень, Жижка надеялся, что Катерина его не бросит. Она не обязана была: он послал ее в дом Бергова следить и рассказывать о замыслах старого ублюдка. Он говорил ей не рисковать, на прощание только сжав ее пальцы. Хотел обнять, но отступил, только наказав пускать в дело кинжал, если будет опасно. — Когда твои люди напали на прачек фон Бергова… — Ты ведь знаешь, я того не приказывал, — мотает головой Жижка, и Катерина сердито щелкает его по уху ногтем — не вертись, мол. — Мы шли за гонцами от Панского союза, остановившимися у озера, где вы стирали, а этот сброд решил позабавиться. Грязные звери… — Ты его убил, — в задумчивости кивает Катерина. — Того, кто меня схватил. — Я клялся. Он вспоминает тела стражников. Помнит, что кинжал в ее руке не блестел — полностью покрытый пленкой крови. — Тот человек был хорошим воином, раз ты его нанял, — размышляет Катерина. — Неужели я стою?.. — Он не был человеком, если решил схватить тебя, — уверенно говорит Жижка. — И довольно об этом. Я ни разу не жалел о том ударе, а надо будет — перед самим Господом отвечу. Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя. Если они сами не в состоянии, так я им помогу. — Своему глазу сначала помоги, — вновь ворчит Катерина. Протягивает вдруг ладонь к его груди — напротив сердца. От касания горячей руки Жижка вздрагивает, но вскоре понимает, что Катерина слушает медленный, мерный стук. Убеждается, что он жив. — Я пошла с тобой, надеясь, что мне больше не придется никого лишаться. Мы правое дело совершаем: изгоняем венгерского короля с нашей земли. Расправляемся с предателями и мучителями, как Бергов. Только я не думала… что могу и тебя потерять, — признается Катерина, шепчет, приложившись ему губами ко лбу, как к мертвому. — А теперь боюсь этого. Потому что ты, Ян, не вечен. Сначала глаз, потом сердце. Мне нужна новая клятва, — с надеждой просит она. — Что мне не придется тебя хоронить. Что не оставишь меня, как и я — тебя. — Я… не могу. Только Господь знает… — Клянись! И он послушно клянется — просто потому что не может отказать. Потому что не может ни о чем другом размышлять, кроме как о том, что, когда она переступила порог темницы, переступила тела, он думал только о том, что в жизни не видал женщину прекраснее.