держи свою погибель при себе

1419-1420 — Господи, услышь наши молитвы о Яне и Катерине, сочетающихся сегодня брачными узами перед Твоим алтарем, — напевным голосом затягивает Богута. Катерина говорит: втягивают тебя, Ян, в дурное. Катерина улыбается, не разжимая губ, а значит, злится. Летом Прага смердит кровью, не остается ни единой улочки, где не точили бы ножи и не выли проклятия. Месса в воскресенье после святого Иакова заканчивается криками. Когда из окон городской ратуши вышвыривают продажных советников, когда их головы разбиваются о камни мостовой, как переспелые сливы, они там, они среди ошалевших людей, и Ян отчетливо видит, несмотря на слепой глаз, что что-то начинается. А чтобы что-то начиналось, что-то должно кончиться. — Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий… Колокола бьются, стонут. Тот, кто владеет Прагой, владеет Чехией, но приходится отступить из города под насмешки из ратуши. Без боя, потому что Жижка знает, что им нужно искать союзников в Пльзене, нужно как-то выжить. — Знаешь ведь, что нельзя останавливаться, — шепчет Катерина, целует в седеющий висок. — У нас сила, которой завидуют короли, за нами народ идет, верит нам. Не ошибись, — просит. — Не преврати это в то, против чего мы сражались. — Ты же мне веришь, — вздыхает он. — Веришь, даже когда я к тебе весь в крови прихожу. — Потому что ты дурень, ты всегда зазря ранишься! — причитает Катерина, крепко его обняв. Но взгляд у нее грустный, тяжелый. Она знает, что крови еще больше придется пролить. — Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто… — Катка-а-а! — орет Сухой Черт, бросившись к ней. Катерина скачет к ним, прорвавшись сквозь пехоту Богуслава из Швамберка, стрела свистит у головы, но она пригибается к лошадиной гриве. Взмыленная лошадь останавливается у Жижки, Катерина — в мужской одежде, в шапочке, под которую запихнула косу, — указывает в сторону леса. Оттуда слышатся крики подмоги, врезавшейся в бок вражеской коннице, застрявшей в гуситских повозках. Цепь связанных полукругом телег, с которой отстреливаются, стоит крепко. Грохочут ручницы, едкий дым лезет в глаза, слышатся приказы Кубенки. Вскочив на одну из телег, Ян Птачек, ныне называемый Ястребом, шьет из лука по завязшим в битве пехотинцам, стреляет быстро и точно, пока Индржих снизу пытается сдернуть его под защиту вагенбурга, чтоб не подставлялся. Когда дым рассеется, останутся только тела, только смерть, вывернутая изнанка войны. Но Жижка кивает Катерине, приведшей помощь, позволив себе улыбнуться. — И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы… Награбленное серебро идет на сталь, поспешно возводятся сооружения, они оседают в Пльзене на несколько месяцев, а потом город обкладывает армия Сигизмунда, волнуется под стенами, как море. Жижка знает, что слабость показывать нельзя, но смотрит на своих людей, глядит в глаза им, в глаза Катерины, в которых всегда видел отблеск путеводной звезды. Вспоминает Сухдол, голод, хриплое от слабости дыхание — как давно это было, десяток лет назад, больше?.. Время запутывается в узлы. Времени всегда мало. По договору с пражанами они выходят из города, оставляют все, бросают. Тянутся телеги. — На Табор надо идти, атаман, — щурится на солнце Индржих. — Вот Янек говорит, что там все собираются, на горе. — На шабаш, что ли? — окликает Птачека Жижка. — Повелевает тебе Господь Бог Израилев: пойди, взойди на гору Фавор и возьми с собою десять тысяч человек, — усмехается тот. Глаза у него по-прежнему синие, цепкие, как у хищной птицы. — У нас десяти тысяч нет. — Будет, — улыбается Катерина. — Пойдут за нами. Когда на них, несмотря на договоренности, нападают по пути, Катерина без всяких колебаний застреливает из арбалета человека, целившего по Жижке мечом. — Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится… Их венчают на горе Табор, на рдяном закате. Только Богуте Жижка доверяет, хотя мог бы найти священника и посвятее. Он догадывается: дальше будет только больше огня, только смерть, которая смотрит слепыми глазами, разоренные города. Катерина протягивает руку, она даже не сомневается, когда он предлагает. Они могли бы обойтись без этого. Но он, в конце концов, рыцарь. — Вознесем сердца. — Возносим ко Господу. — Когда я умру, — говорит как-то Жижка во время одной из их пирушек, — пусть из моей кожи сделают барабан, чтобы враги наши слышали его и боялись — даже после смерти. — По-моему, — говорит Катерина, — тебе, Ян, не надо больше пить. Он смеется. Она просит, чтобы ей разрешили забрать его сердце. — Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга… Вино и хлеб, плоть и кровь. Позади воют, поздравляют. Гинек с Кубенкой затягивают дрянную свадебную песенку про нож и ножны. Катерина без чепца — она вдова все-таки, не девушка. Но она улыбается — счастливая, несмотря ни на что. Времени не хватает, чтобы сказать все. Слов много, но никогда не будет достаточно. — Целоваться будете аль как? — прикрикивает Богута. Жижка свирепо на него смотрит. Катерина целует — впервые за двадцать лет. Так, что он навсегда запоминает.