Dear Diary

«Дорогой дневник, это невыносимо…» Так написал бы Ренгоку Кёджуро, если бы у него был дневник. Но Столпам дневники не положены, да и некогда ему было таким заниматься. Ночами он пытался сражаться с демонами, днём — восполнить силы. Да, тоже пытался. Потому что с тех пор, как один истребитель, попавший к нему в отряд, отличился в той злополучной и одновременно с этим удачной миссии, продыху от него не было. По глупости своей, добрый Ренгоку с радостью согласился взять его в ученики. Хотя даже сейчас очень эгоистично было называть это глупостью. Ради благого дела ведь всё было. Сояма Аказа действительно скрывал в себе огромный потенциал! Не так уж и скрывал, конечно, зачастую действуя с бесконтрольной разрушительностью и излишней грубостью. Однако, если направить его силу в нужное русло, помочь её сформировать, то появится ещё один достойный кандидат в Столпы!.. Так думал Ренгоку поначалу. Так же думал он и теперь, вот только эта благая цель совершенно неожиданно обросла серьёзными неудобствами. Кёджуро некого было в этом винить, кроме самого себя. Потому что это именно он позволял себе лишние мысли, именно он задерживал на Аказе взгляд, пока тот не видел. Это его бросало то в жар, то в холод, когда ему со смехом закидывали руку на плечи, или тянули в самую гущу толпы посмотреть на фейерверки, или убирали запутавшиеся в волосах сухие листья после ночной охоты за лесными демонами, или, несмотря на все его возражения, оказывали первую помощь, если какой демон изловчился неудачно задеть. И это он, вопреки собственным укорам, в глубине души ждал очередного повода коснуться или получить прикосновение. Аказа же, в свою очередь, скорее всего даже не вкладывал в свои действия никакой двусмысленности, а просто вёл себя… со свойственной ему искренностью. Раскрепощённо. Не зная границ. Потому что душа у него была нараспашку. Ведь они были не только товарищами по клинку, но за всё это время действительно сблизились. Стали друзьями, как однажды сказал Ренгоку Мицури, своей первой ученице. В тот момент он бросил косой взгляд на Аказу, который был неподалёку и наверняка всё услышал. Хотел посмотреть на реакцию. Аказа лишь широко улыбнулся, демонстрируя им обоим свои очаровательные клыки. С того дня Ренгоку перестал на что-то надеяться. Да и на что вообще можно было надеяться? Они же оба мужчины. И это была главная причина, почему стоило бороться со своими тёмными, противоестественными желаниями. Главная причина в копилку к уже имеющемуся страху потерять то, что уже между ними имелось, и опозорить честь своей семьи, если правда просочится наружу. К счастью, Ренгоку был сильным. А эта борьба не могла быть сложнее самостоятельного пути овладения дыханием Пламени и обретения статуса Столпа. Или могла. Заливистое пение птиц и зелёный пейзаж, обрамляющий спрятавшееся в лесу озерце, служили единственным свидетельством того, что на дворе царил май. Хотя скорее не царил, а так, скромно стоял где-то в сторонке, стесняясь прогнать задержавшихся собратьев. Для мая было необычайно холодно и серо, по ночам время от времени до сих пор било небольшими заморозками, а совсем недавно Столп Пламени и его цугуко вообще угодили в снегопад. Погода расшалилась не на шутку, но для путников проблемой никогда не становилась — истребительская форма прекрасно справлялась со своей задачей, оберегая от низких температур. Впрочем, Аказа и без неё спокойно обходился. Пока Кёджуро хлопотал над костром недалеко от берега, его ученик исследовал озеро вдоль и поперёк. То и дело посреди плеска над рябью водной глади доносился звонкий голос: «Кёджуро-саан, вода просто отменная! Присоединяйтесь!» И «сан», и уважительный тон — лишь одолжение, на которое Аказа шёл лишь в моменты шутливого лебезения, когда ему было что-то надо. В остальное же время он не чурался фамильярничать со своим сенсеем даже в присутствии других Столпов, чем собирал осуждающие взгляды от доброй половины из них. Кёджуро в который раз отвёл взгляд. Далёкий от осуждающего. Аказа любил воду: никакие онсены, реки, водопады, озера, а порой даже моря, которые встречались им по пути, не были обделены его вниманием. При условии, что время позволяло. И если в онсенах некуда было деться, а также некуда было деть свой взгляд, то во всех остальных случаях Кёджуро старался найти себе какое угодно занятие, лишь бы не смотреть. Ну, или по крайней мере смотреть не чаще, чем того требуют приличия. Очередной всплеск воды прозвучал громче. Нырнул, наверное. Ренгоку оглянулся — и действительно — почти в самом центре озера по поверхности расползались в разные стороны круги. На несколько мгновений Кёджуро остался один. На несколько мгновений он смог вздохнуть свободнее. Но несколько мгновений затянулись, растянулись на десятки секунд, сменяющих друг друга. Ренгоку специально не считал, однако он имел представление о том, как долго человек в среднем мог находиться под водой. И с каждым его размеренным, вышколенным годами практик вдохом-выдохом здесь, на поверхности, время, на которое Аказа оказался под водой, всё дальше и дальше уходило от границы нормального. Кёджуро оставил в покое походную сумку, в которой искал швейный набор, чтобы залатать испорченный демоном хаори, и поднялся на ноги. Повернулся всем корпусом к озеру. Напряжённо нахмурился. Он всё ещё ждал, что вот-вот вода придёт в движение, и Аказа вынырнет, тяжело дыша, но светясь от гордости заявит, что только что побил собственный рекорд… Или что-то вроде того. Что-то, что будет в его немного беспечном стиле. Вода действительно пришла в движение. Несколько пузырей воздуха потревожили поверхность и растворились в ней, словно их и не было. Повисла тишина. — Аказа! Кёджуро бросился к озеру — лишь сандалии на ходу успел скинуть. Настолько он торопился. Настолько перепугался, что почти не ощутил, как его тело пронзило ледяными иглами. Вода сдавила ноги, ткань штанов потяжелела, замедляя, поэтому, едва достигнув относительной глубины, Кёджуро приготовился нырнуть. Вплавь он быстрее достигнет места, где в последний раз видел Аказу, а впоследствии и поднявшиеся пузыри воздуха. К счастью, переживания не настолько ослепили его — тело, едва подавшись вперёд, одеревенело. Кёджуро, почти по пояс в воде, замер в неловкой позе, в то время как в нескольких метрах от него из объятий озера наконец-то вырвался Аказа и сразу же вытянул обе руки вверх над собой. При этом правая была по локоть погружена в глотку огромной рыбины. — Смотри, какой! — Сояма восторженно потряс вырывающейся добычей, с которой на его розовую макушку струями стекала озерная вода. Длинное серое тело без чешуи, яростно бьющие воздух плавники и «усы», торчащие по обеим сторонам от огромного рта. Аказа поймал сома. А Кёджуро — зря намочил штаны. Держа свой трофей над головой, Аказа поначалу несколько неуклюже — видимо, еле доставал ногами до дна, — затем уже куда увереннее принялся двигаться навстречу Кёджуро, постепенно вырастая из-под воды. — А ты чего же, решил всё-таки последовать моему совету и тоже искупаться? — проходя мимо замершего истуканом Ренгоку и крепко прижимая отчаянно сопротивляющегося сома к голой груди, хитро оскалился Аказа. — Так ведь раздеться нужно было сперва! Пусть холод и окружал его со всех сторон, однако скрытые волосами уши Кёджуро вдруг ошпарило жаром, а лицо явственно запылало огнём, который пополз вниз по шее к плечам. Он совсем забыл, что Аказа родом из рыбацкой деревушки. Совсем забыл, как тот рассказывал о своих подвигах на подводной рыбалке, где он ловил рыбу голыми руками. Вернее, не то чтобы Кёджуро забыл все эти байки. Просто думал, что Аказа, как обычно, приукрашивает и набивает себе цену. А ещё Кёджуро совсем позабыл, каково это — жить спокойно. Быть обременённым лишь демонами, с которыми он был готов сражаться до последнего вдоха. Теперь о той прошлой жизни можно было лишь с тоской вспоминать. А в этой новой жизни оставалось только с тоской смотреть на запретный плод. Беспокоиться о нём по поводу и без. И быть не в силах отвернуться от него раз и навсегда. Кёджуро развернулся, упираясь взглядом в рельефную спину движущегося к берегу Аказы. Вздохнул и побрёл следом, понимая, что теперь, как ни крути, раздеваться придётся. «И почему меня угораздило влюбиться в мужчину?..» Вот так закончил бы свою печальную историю Ренгоку Кёджуро, если бы у него был дневник.