Запах первой любви

***

Пальцы на ветру покраснели от пронзительного холода. Март выдался не тёплым, но лживо солнечным. Зачем светить без дела, Киса не понимал. Раз уж облака разошлись – будь добр, грей, а если нет – то и не высовывайся. В итоге глаза приходилось щурить не только от порывов стихии, но и от лучей. Мерзкая пора. С Хэнком они договорились встретиться после пятнадцати, а его нет. Не хотелось связывать случай с последним уроком литературы, но подлые мысли все лезли и лезли в голову. Быть в очереди не страшно – буря гнева поднимается, если выбирают не тебя. Ване вообще хотелось быть у всех на первом месте. Ну, или хотя бы у Бори – так он себе это объяснял. Как идиот стоит, без дела. Тьфу ты, вон он идёт – хоть и не с лучезарной лыбой. Может, видел, что Ване неприятно, и скрывал. Тогда ещё хуже. Киса потирал рука об руку, пытаясь согреть почти отмороженные костяшки. – Ты чё так долго? – сводит брови к переносице и корчит гримасу недовольства, мол, обидно. Врёт он всё – рад, как пятилетний ребёнок своей матери. – Неважно, пошли уже, – и, не дойдя до собеседника, разворачивается на девяносто градусов и шагает гневной походкой. В смысле, неважно? Я тебя минут двадцать ждал, ты, олух! – думается Ване, а на деле он просто догоняет Хенкина, подстраивая шаг. Вкусно он пахнет. Собой. Борина стабильность – одна из основ мироздания. Что в детстве, когда жрал песок, что сейчас, идя насупленный, он пах мускусом. Орех херов. Редкие облака пролетая над головой тревожили меньше порывов ветра размахивая и так не шибко уложенной прической на все стороны света, лезя в глаза, дивным образом дотягивались до рта и хлестали по затылку. Идущая рядом фигура тоже не излучала позитива. Если его отшила училка – можно сразу пулю в лоб пускать. И эта мысль убивает. Дело не в том, что Борьку могли послать куда подальше, а в том, что он вообще смог признаться. Ну или хотя бы начать подавать намёки. М-да. В этом он был до изнеможения плох и комичен. Однажды, помнится, стояли они на перемене в коридоре. Сука-англичанка ему двойку тогда влепила за несделанное ДЗ, вот он и жаловался товарищу на жизнь ненастную. А тот что-то бекать-мекать начал как-то невпопад, в несвойственной тому манере. Ваня тогда ничего не понял и продолжил, но, к сожалению, следующим его перебила стальная рука, камнем упавшая на предплечье, и последующий выговор у директора. Ещё вспоминается, как они играли в "Крокодила", и Хэнк всю отведённую минуту пытался описать Колумба. Стоит ли говорить что задача с треском провалилась. Кретин. Зато с прямой речью у того было всё в ажуре. Подойдёт – вывалит весь груз знаний, а ты хоть стой, хоть падай. А самое интересное – лицо кирпичом, и непонятно, то ли ему всё равно, то ли просто такой непроницательный уродился. В отличие от Кисы. Уж он-то был самым чувственным во всём Коктебеле, похлеще Мела пиздострадальца-поэта. Слова реально задевали за живое, истерзывали нутро, и таким живётся несладко. Но была у него одна вещь, которая все минусы разом перечёркивала, ставя жирный крест – плохая память. Жаль, что подводит в самые неуместные моменты, а потом сидишь и прокручиваешь дурацкий мимолётный взгляд часами. Они пришли к морю. Хэнк со своей серьёзностью смотрел на воду, и, бля буду, взгляд как у его папаши на допросе. Что он от этой лужи выпытать пытается, конечно, неизвестно, но напрягает. Киса вообще думал, что они на базу идут, даже не осознавал маршрут – шёл по инерции следом и всё. – Что мы тут делаем? – развернулся на пятках, пытаясь скрыться от порываов. Не выходит – теперь ветер дует прямо в ухо, сука. – Знаешь, мне очень хочется тебе кое-что сказать, но я не могу. Шедевральный игнор и не менее припизднутая фраза. Спасибо, Борис, мне теперь изволите утопиться от сие знаний? Но глаза у товарища такие печальные оказывается. Когда шли такого не замечал, а сейчас одного взгляда хватает, чтобы захлебнуться солью. – Ты же знаешь, я никому не расскажу, – по крайней мере, на трезвую голову, а дальше – как карта ляжет. – Только обещай, что после сказанного не утопишься, – и наблюдает. А Борька своими арийскими глазами всё смотрит да смотрит на Ваню. Не раздражает, нет – скорее, вгоняет в тревогу. Ну что там может быть за такое страшное познание, что даже вечная рожа кирпичом сейчас в сопли ударится? Но ответа он так и не дождался. Хенкин всё свёл на нет простой фразой про дикий холод на берегу, и они ушли. В отличие от мыслей. Эта деструктивность недосказанного скребёт изнутри, заливая каждый нерв тела. Хочется заорать что есть мочи, но Киса молчит, всё равно ловя покой в простом нахождении рядом. Ведь после таких закидонов становиться не по себе оставлять друга лицом к лицу с его невзгодами да печалями. Обычно Кислов находил что сказать, даже если чушь – запросто заполняя ненавистную тишину. Не любил молчаливые промежутки, когда людей нет и музыка из динамиков не бьёт по грудине. Раньше он бы накинулся на Борю: мол, негоже так мучить близкого. А сейчас... смирился? Хотя нет – принял. Принял всю сущность товарища, научился питаться молчанием и хлебать тишину половинками, наслаждаясь таким странным блюдом судьбы. А самое странное – с приобретением этого умения Кислов не начал чувствовать себя предавшим в первую очередь себя. Нет, он не поменял самосознание – оно само изменилось. Плавно, без резких движений, просачивалось по капле в мозг, не нагнетая, а успокаивая, как валерьянка. Мыслей не осталось. Внутренний монолог тоже стих. Остались только трава да тропинка, по которой они, как маленькие утята, идут к пруду.

***