Запах первой любви

***

«Возможность говорить дана нам с детства, но это не значит, что мы пользуемся ей корректно. Большинство мыслей должны храниться на полке несказанного, среди груд ненужного и забытого.» — Говорила ему псевдофилософша, потягивая не принадлежащие ей косяки за приятную компанию. И его нутро рекошетнуло идею, как шальную пулю, и всё билось и билось о стенки самосознания. Вот он и молчал. О многом. Важном, не считая — уже изрядно побитые стенки саднели, ныли любовью, кровоточили, но никогда не истекали. И дело не в глубине ран, а в регенерации. Иногда ему казалось, что был псиной — может, бродячей, ненужной, такой, с лишаём и блохастой. Таких любят подкармливать бабушки. Скука. Тело трясло беспричинно. Буквально. Холода он не чувствовал, активностями не маялся и был абсолютно чист. Он не нервничал. Ну, может, где-то на подкорке обжигала мысль о будущем, но не всегда и в основном без повода. Сейчас было хорошо и спокойно. Эти веточки за окном, покрытые моросью и туманом неприглядным, пространство, отделённое от мира… Протяни руку вперёд — и уже расплываются пальцы, как в вату сунутые. Любил он такую погоду. Как будто мир… ну, не на паузу поставили, а замедлили — точно. И мир принадлежал только ему. Эта прохлада, ощутимая через слои ткани, не прожигала и не морозила. Напоминала о себе согреванием. Он любил замерзать, а когда понимал, что уже кроха и вот-вот начнёт стучать зубами, накрывался не менее холодным, одновременно воздушным и неприкаянным одеялом, постепенно согревая себя по чуть-чуть. Зиму любил. И Борю. Боря. Хенкин Борис. Ириска. Даже на ментальном уровне быть к нему причастным было согревающе. Вот сидишь, думаешь о насущном, обо всём тебя касающемся — неприятном и сопливом, — и тут всплывает он. Из любых идей и начинаний. Как Рим — все дороги ведут к нему. Может, планы сменятся, и ненароком он заглянет к нему. Вообще на базу. Это в голову не приходит, и лелея себя мыслями о скорой встрече идёт заваривать чай. Было в Кисе то гадкое непостоянство и двуличие. И смех постоянный, а потом — кулаки. Он на самом деле весь чувственный, и с этим уже ничего не поделать. Ну, может, задеть пустяк за живое, а кто не грешен? Это и пугало в Борисе. Как-то тот смог быть и вроде причастным, а вроде и без дела ему. Ваня не мог уловить, что там за черти в голове пляшут, но танцы он любит. И Борю. Сам не понимая как, не уловив момент смены ориентиров, бить стал слабее раза в два и целить в молоко. Ранее обыкновенные черты лица стали крайне важны, а благополучие чужого тела в приоритете. Не понять, как стал спокойнее. Парадоксально — находить спокойствие в любви в одни ворота. Хотя нет, это брехня. Ворот нет. Ваня не играет, не бегает с мечом для победы или даже для участия — просто сидит на трибуне и смотрит. Да. Абсолютно. Точно — любовь. Та самая, может, о которой в романах писали. Потягивает руку — ребро почесать, а там, за грудной клеткой, за сердцем и лёгкими, душа светится истинным. Заварка тонет в кипятке, и Киса тоже так же в Боре тонет. В таком кристально чистом и обжигающем. Скрипит подобие двери, а взгляда лишнего не надо — чувствует, что Боря. — Привет, — тихо кидает, плюхаясь на диван. Конечно, Кислов ему отвечает. В мыслях. А на деле, просто сокращая расстояние, суёт заварившийся чай — почти обжигающе горячий, дымится. Тот протягивая руки, обволочённые в митенки: — Я наконец-то про Каренину дописал, прикинь, думал повешусь, — складывает губы уточкой, тихонько дует на чай. А Ваня смотрит. Даже не так — любуется, находя в каждом, еле уловимом телодвижении собеседника покой. Тишину. Он одомашнился. Стал ластиться и мурлыкать на мимолётные поглаживания, садиться на колени и вылизываться. Бегать следом. Крайне странно. Этот этап он ярко запомнил — моментом, событием. Вот оно, то мгновение перехода. Стоя напротив, склонив голову, потупив взгляд, как соломенное чучело без прошлого и будущего, застыл в моменте, принимая. В этом Киса не пытался себя оправдать, спорить, возмущаться, вести баталии — просто принял как факт. Будто спонтанно, без предварительных оглашений, за старым диваном нашёл ту недостающую частичку себя — любящую. Согревало понимание отсутствия нужды в отдаче. Мол, Боря, ты просто будь рядом, ладно? А я тебя любить буду. Ненавязчиво. Ты, может, даже не заметишь, а я буду. И спокойствие — такое странное — нахлынуло волной. Осознание: это будет с ним до конца. Надёжнее выбранной профессии, стабильного дохода и долгосрочных планов и перспектив. Влившееся в жизнь как по намеченному маршруту, чересчур незаметно. Глаза эти арийские и кудри белобрысые. Почему он начал глазеть в ответ? — У тебя всё в порядке? Тебя как подменили, — омуты выражали беспокойство. Половина кружки ещё оставалась — повезёт, останется на подольше. — Мм…, — почему сказать ничего не может? Обет молчания не давал, но слова были так некстати. Момент хочет быть в тишине, а Борька волнуется. — Ты реально какой-то мутный ходишь. Ты укуренный или мне уже тапочки белые для тебя присматривать? — и не смеётся почему-то. Действительно, хоронить собрался? — Да не, просто помолчать хочется, — примерно всю оставшуюся жизнь. С тобой под боком думается ему.

***