Земля живых

Восточное побережье Ха́лльдисхейма,

458 год от Великой Зимы

      Земля живых истерзана скверною, исполосована битвами; подёрнута пеплом погребальных костров, за дымом от которых порою не видно неба.       Земля живых во все времена одинакова.       И вместе с тем... во все времена — изменчива.       От каждого стона скорбящих родных, от каждого заговора, вышептанного в потёмках; от каждой приливной волны, бьющей в истлевший остов причала — преображается век за веком земля живых, отдавая себя новому народу да новой владычице.       А́льдри помнит — ту, первую.       Смертную, дышащую — ту, о чьей мощи даже спустя века ходит средь людей молва; однако людской её разум ныне кажется тесной клеткой.       Разве сравниться ему с разумом безграничным, всеобъемлющим?..       Лицо стоящей вдалеке исхудавшей женщины еле-еле освещено тлеющей лучиною, но, тем не менее, узнаваемо.       — Они набирают силу, — устало бормочет сестра, дуя на окоченевшие руки; сгорбленный хребет бугрится сквозь нехитрое одеяние. — Мы можем уйти, пока...       — Нужно дать бой, Ра́ндгрид, — узнаёт Ательдри́ва собственную речь — путаную, отрывистую. — Найти, что ими движет. Где берёт начало их путь. А если и нет... мы знаем, что закончится он здесь.       Говорить трудно: от усталости, от исступлённого ли полубреда... иль оттого, что забывает она слово за словом, будто уже тогда истинным её голосом был тот, что исходит не из уст, но из разума.       Голос, противоестественный любому людскому — но способный всякую волю обратить в её, Альдри, волю.       На земле живых нет места таким голосам.       Ательдрива оборачивается: муж, взволнованно подгоняя, заводит домой Э́рну и Не́вью, их дочерей-погодок. Одна — молчит; вторая, по-ребячески беспечная, бормочет строки из старого стишка-заговора.       — ...Ни слезам не верь, ни злости: Дважды — гибель; трижды — гостья.       А Рандгрид всё бормочет и бормочет, с каждым словом трясясь всем телом: то ли от холода, то ли от ужаса.       — Я вновь видела дурные сны — а ты же знаешь, как у меня бывает... — она запинается и прикладывает пальцы к виску. — Снилось, что наши... обереги... не помогают, и тварей стало больше, и...       Ательдрива уже давно устала от этих речей — однако едва ли смеет сестру судить.       В конце концов, ей и самой порою кажется, что она вот-вот лишится разума.       От скверны, въевшейся в кожу; от бессонницы; от голода — взвоет, как всё селение взвыло по весне над погибшими посевами. Не заморозки стали тому виною — но неведомая чёрная напасть, поразившая землю.       От воспоминаний, что единовременно знакомы и чужды, что перекрикивают друг друга надрывным шёпотом: спасти, умереть за них, умереть из-за них, а спустя века возродиться и повторить всё вновь.       Послужить сотням.       И взамен обречь тысячи — на службу уже вечную.       Она знает, как всё кончится.       Тело Ательдривы давно растерзано, развеяно да оплакано; душа — забыта, ибо никому из живущих не было дано знать её настоящую.       Остался лишь разум: острый, вечный, неуловимый.       Однако мёртвым не дано мыслить по-людски.       Мёртвым не дано... вспоминать.       Куда ты глядишь, вечная воительница: в минувшее иль в грядущее, — в чём силишься найти ответ?..       Ты властна над всяким разумом, кроме собственного.       Куда ты глядишь?...       — ...Куда ты глядишь — туда и нечисти дорога; как ты сгинул — так и с нечистью станется, — почти нараспев шепчет Эрна конскому черепу, всматриваясь в выжранные воронами глаза; затем, обхватив верёвкою, привязывает череп к шесту с вырезанными на нём охранными рунами.       Рандгрид признавалась, что боится: однажды не помогут и они.       Так говорят ей сны.       — В дом, — глухо рыкнув, приказывает Ательдрива дочерям — словно остаткам своего измученного войска. Те торопливо повинуются, не оборачиваясь; мать же, помедлив, втыкает шест в землю.       Мёртвая голова повисает высоко-высоко; пустые глазницы обращены к чаще — прочь от дома, прочь от селения.       Рандгрид ещё до заката отправилась раздобыть съестного — да не воротилась; поколебавшись, Ательдрива всё же запирает за собою дверь да отворачивает лицо от мужа и дочерей, дабы те не увидели его искажённым тревогою.       Порою и людской разум способен пожертвовать малым ради большего.       — ...Сил больше нет тащить эту ношу!.. Впускайте же, не гоните! — слышен усталый голос сестры да стук в дверь — один раз, другой. — Неужто так и оставите до утра в этой жуткой темени?..       Эрна вскакивает с места.       — Тётушка! Не оставим, вестимо — сейчас отопру!..       Ательдрива, распрямившись, вдруг замирает — сама не сознавая, отчего удивлена повисшей в воздухе тишине; отчего мысли так болотно-тягучи, будто уже загодя силятся покинуть тело.       Потом она понимает: третьего стука слышно не было.       Лишь два.       Эрна отворяет засов мгновеньем раньше — и тварь, принявшая личину Рандгрид, кидается вперёд.       Перекошенный в ужасе рот не успевает даже вскрикнуть.       С иными жертвами... людскому разуму не смириться вовек.       Жертва же истинная наступает лишь потом — когда сны Рандгрид оказываются правдивыми, и твари наводняют селение; и в смерти Ательдрива не встречает ни золотых залов, ни переплетений ветвей в чертогах птичьих богинь.       Лишь пылающие очи-бездны и бескрайнее, всеобъемлющее, вечное — непостижимое людскому разуму.       Она понимает: здесь, с этого — всё началось.       — Оставь их, — молвит она этому вечному-непостижимому, не наделённому пока ни душою, ни именем — ничем, что она смогла бы предложить.       И чужой голос становится собственным; и людской разум полнится виденьями всех времён, что, слившись воедино, кажутся ей самым долгим моментом в жизни.       И самым коротким...       — Оставь — и весь мой род будет сам служить тебе, покуда последняя капля его крови не впитается в землю.       ...В смерти.