Земля живых

Фа́ригард, Халльдисхейм,

1152 год от Великой Зимы

      Земля живых, оставшись без покровительницы, сотрясается горестным стоном, что поначалу кажется предсмертным.       Остатки племени, бежавшие на запад, верят: однажды потомки Ательдривы вернутся и вновь будут править тем местом. Иные же — твердят, что потеряно оно навеки: не пастись там больше стадам, не расти урожаю.       Однако... люди угасают слишком рано, дабы понять, что взаправду скрывается за словом «вечность».       Они не застают мига, когда выжженные поля вновь зарастают травою и цветами; когда разрушенное селение оборачивается богатым городом, и у берегов его вновь виднеются паруса торговых кораблей.       Там вновь находит дом народ: не её — другой.       Но земля остаётся прежней.       И в один миг оказывается под железной рукою ярлины Исанфри́ды — женщины жестокосердной, неспособной на любовь... столь похожей на ту, с кем так яростно борется.       Альдри... позволяет ей многое.       Позволяет вложить всю себя, все неиссякаемые силы души и тела в борьбу с нею: до самоотречения, до изнеможения, до тайных сговоров с подземным народом без лиц и имён.       Альдри не вмешивается — до поры до времени.       Ибо у смертных есть тайны, недоступные даже её взору.       Исанфрида помнит заговорщиц, наводнивших однажды её покои — помнит все несвершённые покушения, всех чудом найденных дочерей ярлины Ра́ндалин: славной, доброй да без крови безумиц в жилах. Однако, вопреки всему, однажды оставляет семью и дружину, чтобы отправиться на крохотный безвестный остров.       Совсем одна.       Свободная от чужих взоров.       Особенно — от взора инородного, противоестественного, отвратительного всему людскому.       Женщина, ждущая её, тоже инородна, но по-обыденному: глаза темны и раскосы, черты сотканы из ломаных линий да острых углов. Исанфрида не помнит, как та назвалась; помнит лишь имя рода, чудное да столь далёкое привычному языку.       У эрлендской погани не бывает иных.       — Едва ли мы встречали подобных тебе, ярлина, — молвит Йо́нне, прищурившись. — Однако... и в наших силах создавать узы, что не разрушить людскою волей ни в жизни, ни в смерти: порою можно вырваться из-под чужой власти, лишь покорившись власти иной, равносильной.       — Ближе к делу! — едва не кричит Исанфрида, вскинув голову. — Чего хочешь?       Исанфрида борется да храбрится с каждой зимою пуще прежнего — напрасно.       Альдри проникнет повсюду, ведь нет во всех мирах угла, куда не смогла бы просочиться людская мысль.       Она уже знает, кто станет здесь её глазами.       — Ты отдашь мне своё дитя.       Исанфрида едва меняется в лице: не знала наверняка, что от неё потребуют... но, быть может, чувствовала.       Чувствовала, что именно так придётся откупиться от них.       Откупиться от... неё.       Пожертвовать собственной кровью, собственными мучениями, испытанными некогда в родах: до извергаемых в воздух проклятий, от которых сотрясались стены покоев; до сломанного в стальной хватке мужниного запястья.       Исанфрида уже отдала Альдри слишком много.       Это... станет последним.       — Столько упрямства, — Йонне медленно обходит её со всех сторон, будто волчицу на цепи: не страшится ни когтей, ни клыков. — Столько воли к борьбе. Столько... жертв. И ради чего?       — Свобода, — Исанфрида улыбается криво да ядовито — лишь на мгновение. — Быть может, в твоём языке нет этого слова?       Йонне с ласковой снисходительностью хмыкает, будто сотни раз слышала подобные речи. Может, и так — но едва ли встречала ту, что нуждается в свободе столь же отчаянно.       Она протягивает сжатую в кулак руку.       Исанфрида подставляет ладонь — и видит запечатанную склянку: маленькую, алую, доверху чем-то наполненную.       — Когда будешь готова вызвать нас за твоей дочерью, нанеси это ей на кожу... только сама голыми руками не трожь, — добавляет Йонне. — Что останется — сохрани. Останется подношением на память: о содеянном, о нас.       Исанфрида делает всё верно.       И ни на мгновение в том не сомневается: даже когда Йонне после находят с перерезанным горлом, а сына, выбранного Исанфридой как ответное подношение — не находят вовсе.       Ибо Альдри и вправду оставляет её семью: быть может, оттого что всё так же ценит умение жертвовать.       Старая погоня возобновляется лишь много зим спустя, когда дочери Исанфриды собираются над её леденеющим телом.       — Вон! Все вон! — пытается вскричать она — но из горла выходит лишь надрывный, бессильный шёпот.       Могущественная ярлина Исанфрида, одним своим именем вгоняющая в ужас недобитые остатки разбойных шаек, ныне не способна даже подняться.       Она понимает, что дочери, ослушавшись, не думают двигаться с места — однако... больше их не видит.       — Альдри, — шепчет она в пустоту, широко распахнув глаза.       Та откликается на зов — будто не покидала вовсе.       Будто, как любая праматерь, не смела оставить заплутавших потомков без своего всевидящего взора.       — Ты приняла всех моих прародительниц в вечное служение, — хрипит Исанфрида, с трудом выталкивая слова, — всех до единой... в безвременном плену... Скажи: видят ли они меня?.. говорят ли... обо мне?..       Альдри протягивает ей холодную мёртвую ладонь; нет ласки в её голосе, нет тепла в касании.       — Они гордятся тобою, как не гордились никем в любое из времён. Однако... видят, как ты устала. Всякой воительнице рано иль поздно приходится отложить меч, ведь ни одна борьба не бывает вечна.       — Я... всю жизнь... против тебя...       — Ты боролась славно, ледяная дева. Правда. Но теперь... всё и вправду кончилось.       Ей, помнящей все времена и все миры, нет нужды хранить хоть что-то; однако... эта душа слишком ценна, чтобы затеряться средь остальных.       Исанфрида протягивает руку в ответ, выдыхая.       И Альдри приветствует её — не как пленницу, но как равную.