Ангел ночи.

       Вечер полон контрастов. Макаров никогда не был необузданным: управлял из тени, ждал подходящего момента, пока не получал желаемого. И так было всегда. Но сегодня он встретил её, ангела ночи. В рассаднике разврата и похоти, совершенно не ожидая, что он сам будет тронут искушением в виде бездарной танцовщицы.        — Эта новенькая? – Емельянов кивнул в сторону сцены, отправляя в рот лайм из джина. — Такая крошечная, да и её волосы...        Макаров весь вечер сидел со скучающим видом, не находя повода ни на ком задерживать взгляд. Только звонкий голос Емельянова, виновника столь шумного торжества, заставил его опустить взгляд на сцену. На сцену вышла странная особа. Синее бархатное платье длиной ниже колен, короткие вьющиеся волосы под неоновым светом золотились, а глаза были украшены ярко-синими тенями. Макаров невольно нахмурился.        — Как-как её называют? – Емельянов хохотал на весь второй этаж клуба, что даже танцовщица посмотрела на них. — Альтушка?        Взгляд этих карих глаз был... Равнодушным. Абсолютно. Она оглядела всех, кто сидел наверху, задержавшись лишь на секунду дольше на самом Макарове, и начала свой танец.        — Почему её в зале не было весь вечер? Каждая из девочек уже подошла к нам и забрала по коктейлю, – не переставал спрашивать бедную официантку именинник.        — Да уволиться хочет, не проработав и недели, – пожала плечами сотрудница клуба, собирая на поднос пустые бокалы. — Вот и сидит в гримёрке и выходит только на своё выступление.        — Неужели наша альтушка не пользуется популярностью? – Емельянов поиграл своими густыми бровями, обнимая за талию девушку, которая даже не обратила внимания на своеволие мужчины. Точно, не в первый раз. — Она похожа на экзотический фрукт среди непосредственных танцовщиц с длинными ногами и такими же длинными волосами... Хотя, должен признаться, ты мне нравишься больше.        Емельянов усадил официантку к себе на колени, и она, рассмеявшись, хлопнула его по плечу. Макаров едва сдержался, чтобы снова не закатить глаза. Он уже тысячу раз пожалел, что завел что-то вроде дружбы с таким человеком, как этот высокомерный толстяк. Никакого чувства вежливости, чёрт возьми. Макаров встал бы и оставил этих двоих кувыркаться, но танцовщица ему не позволила.        Песня была энергичной, но её движения – нет. Она вовсе не слушала музыку, точно была полностью оторвана от происходящего. Движения женского тела были лёгкими, расслабленными. Она определенно таяла на этом пилоне, пытаясь слиться с ним воедино. В танце нет резких или рискованных элементов, но это не помешало ей стать пленницей его пристального взгляда. Макаров цеплялся за каждое её движение, за каждый поворот, впитывая всё в себя. Но это не заставило бы её снова взглянуть на него, так? Макаров нахмурился ещё больше, пытаясь понять, почему его сердце начинает биться быстрее, в такт движениям этой танцовщицы. Жаль, напрасно.        Он даже не помнит, о чём думал, когда заиграла вторая песня. Она сняла платье, обнажив все прелести женского тела. Он не помнит, продолжался ли танец три секунды или минуты, пока он резко не встал, так напугав официантку, что она встала тоже.        — Ты куда это? – Емельянов был слегка недоволен, но он был последним человеком, который беспокоил Макарова.        — Как зовут её? – сухо обратился к официантке, которая судорожно поправляла юбку.        — Ты что, хочешь её приватный танец? – Емельянов недоверчиво приподнял бровь.        — Почему бы и нет? Она же... Экзотична, – Макаров ухмыльнулся, оставив своего друга в недоумении.        Как только ширма закрылась, она встала, всё же не решаясь подойти к нему. Она уже смотрела на него по-другому: с некоторым любопытством, но всё ещё с волнением.        — Добрый вечер, или, как они обычно говорят, – осмелилась она нарушить затянувшееся молчание.        — Надеялся, что ты мне это скажешь, – Макаров стоял спиной к зеркальной стене, с легкой насмешкой разглядывая ангельские черты лица.        — Раньше никогда не брали приватные танцы? – слегка удивилась танцовщица.        — Не брал.        — И почему же?        — Не доводилось. А у тебя ещё не было ни одного привата? – Макаров сам шагнул к ней навстречу.        — Не было, – Она стояла точно так же: не открытая, но и не закрытая для его намерений.        — Значит, мы будем первыми у друг-друга? Как трогательно, – усмехнулся Макаров, сокращая расстояние между ними. Ему пришлось наклонить голову, чтобы поймать этот взгляд. — Говорят, самые первые вещи всегда запоминаются на всю жизнь. Интересно, запомнишь ли ты меня?        Она гордо вздернула подбородок, словно не хотела, чтобы такая разница в росте делала её уязвимой. Она внимательно изучала его лицо, не веря, что такой мужчина, как Макаров, сейчас был добр к ней. Мелкие морщинки не лгут. Наверняка, суровый, требовательный и жестокий, как и все гости этого заведения. Ничего особенного. Её интерес к его личности тут же угас, когда она покорно опустила голову, коснувшись его широких плеч.        — Танцуешь для меня? – Макаров улавливал все перемены в её настроении. А также робкие прикосновения и движения этих стройных бедер.        — Выполняю свою работу, – ответила она почти сердито.        — Танцуешь ты, честно, ужасно, – Макаров не удержался от саркастического замечания. Она пыталась поймать бёдрами ритм приглушенной музыки, пока он не избавил её от этой участи, одним рывком прижав к себе.        — Будто кто-то здесь нуждается в честности, – пробормотала она, надеясь, что он не услышит.        — Даже в таком разврате должно быть хоть что-то праведное, не так ли? – Макаров обвел взглядом все плавные изгибы женского тела, не оставляя попыток поймать и её взгляд.        — Разврат требует только освобождения, а затем полного уничтожения, – не согласилась она, обхватывая ногой его бедра, в то время как он все больше и больше наклонял её к себе. - Остальное его не волнует.        — В моем понимании, освобождение и разрушение – это всего лишь две стороны одной медали, – усмехнулся её словам Макаров. — И что-то мне подсказывает, что ты просто ангел, который хочет снова оказаться на свету. Так сильно жаждешь свободы?        — Я искала здесь свободы, но быстро поняла, что нет вольности в похоти. Этот взгляд, – она наконец снова подняла глаза и несколько мгновений молчала, словно сомневалась в чём-то. — Они жаждут красивого мяса, а я жажду веселья.        — Искала свободы и веселья в торговле своим телом... У тебя довольно странный склад ума, тебе не кажется? – Макаров больше не мог скрывать свою кривую улыбку, которая только пугала в тусклом свете.        — Мне кажется, у тебя много денег, раз ты тратишь время на разговоры о нравственности моей работы, - съязвила танцовщица, на что немедленно получила ответ.        — Не забивай свою маленькую головку моими заботами, – Макаров одним движением руки сорвал с неё бархатное платье, оставив только в стрингах.        Синее платье украшало пол, а её обнаженное тело маленькую комнату. Громкий вздох сорвался с тонких губ, а руки попытались прикрыть хоть что-нибудь... Хорошо, что она не могла сделать даже этого. Макаров схватил её за тонкие запястья, мгновенно прижав к зеркалу. Холод, исходивший от него, сразу же заставил её тело покрыться гусиной кожей, а затем эти мурашки вызвали его губы. От запястья к хрупким плечам. Макаров наконец-то ощутил этот пряный аромат её тела, от которого у него в животе заурчало от голода. Макаров раздвинул её ноги своими, схватил за золотистые волосы и приподнял так сильно, что она перестала чувствовать пол под ногами.        — Больно, чёрт возьми, – танцовщица зашипела, и её взгляд замер на нем. Тёмные, как сама ночь, его глаза уставились на эти сердечные губы, которые только и делали, что заставляли грешить даже святого.        Но целовать нельзя.        Макаров сжал её волосы еще сильнее, пока она не взвизгнула и не запрокинула голову назад, чтобы открыть вид на её изящную шею. Он сразу же начал кусать, а затем и облизывать её в качестве утешения. Шея девушки была покрыта слоем алчности по его желанию. Только по его.        Целовать нельзя.        Его грубые руки сжимают её маленькие груди до боли, почти срывая крики с этих запретных губ. Он гладит её слабое тело, спускаясь к талии, затем к бёдрам. Без стыда и без промедления, как только он это умел. Его зубы оставили её шею и плечи позади, поднимаясь к все еще гордо поднятому подбородку. Макаров начал покрывать непристойными поцелуями всю её челюсть и щеки, словно минуту назад не пытался вырвать её нежную плоть.        Целовать нельзя, но...        Но как же ему наплевать. На эту неслышимую музыку, на этих охранников, которые очень скоро придут на крики танцовщицы, совершенно не осознавая, что не глаза уже закатываются от удовольствия. Прежде чем она успела что-либо предпринять, он проглотил её протест своим ртом. Забрал воздух из её лёгких, чтобы она нуждалась в нём, как никогда. Даже губы Макарова были безжалостны в действии. Куда подевались все эти любезности? Вероятно, когда она думала, что он такой же, как все остальные. Но Макаров другой. Он отличается. Он убьет ради забавы, подарит жизнь в наказание. Но эта... Бездарная танцовщица... ангел ночи... Она заставляет его сворачивать с пути.        Его руки бесчувственно лежали на её бедрах, пока он безудержно целовал ее, ведь этот чёртов вечер полон контрастов. Она бьёт его по плечам, и он отвечает ей поцелуем. Это именно то насилие, которого заслуживает этот ангел падший, ибо как она посмела соблазнить ликом откровенного Серафима? Сгубит жаром и оставит истекать потом. Как только она до крови прикусила его нижнюю губу, он отстранился от неё с тихим мычанием. Макаров забыл, как дышать, когда она с затравленным видом сползла на пол.        — Мне кажется, мы только что добились истины, – его голос похож на злобное мурлыканье.        — Ты заставил меня нарушить главное правило, ублюдок, – прошипела она хрипло.        — Разврат требует разрушения свободы, – Макаров наконец выпрямился, выходя из ширмы.        — Ты поцеловал меня! – закричала танцовщица, швыряя в него своими туфлями.        — Ты все равно увольняешься, – мужчина помахал ей на прощание, оставив в её душе неизгладимое ощущение его губ.