Под тенью сакуры и вишни

1277 — весна 4-го года Кэтё, конец мая

      Тропа, петлявшая между холмов, была едва заметна под слоем прошлогодней хвои и молодой травы. Юки шла, спотыкаясь о корни, впивавшиеся в землю, как обнажённые кости. Ноги горели — сапоги, снятые с мёртвого солдата, натирали пятки, но она не останавливалась. Остановиться — значит вспомнить. А вспоминать было нельзя.       Ветер, резкий и влажный, рвал на себе полы её дорожного хаори — грубого, поношенного, перехваченного кожаным поясом. Под ним — просторные штаны-хакама, заправленные в обмотки, чтобы не цеплялись за кусты. Одежда мужчины, воина, чьё лицо она даже не разглядела, когда снимала с него доспехи в темноте. «Мёртвым оно не нужно», — подумала тогда, и теперь этот поступок отдавался в груди холодным уколом.       Снег уже сошёл, но в тени скал ещё лежали грязные корки льда, похожие на обломки разбитого зеркала. Юки наклонилась, подбирая горсть талой воды, и в дрожащей лужице увидела своё отражение — бледное, с впалыми щеками, с тёмными кругами под глазами. Волосы, некогда уложенные в сложную причёску, теперь висели грязными прядями, перехваченные шнуром. «Как отец в последний раз...»       Она резко разжала пальцы, и вода хлопнула обратно в лужу. Солнце клонилось к западу, окрашивая склоны в цвет ржавого железа. Где-то вдали кричали журавли — их голоса, чистые и печальные, резали тишину, как клинки. Юки прикрыла глаза, вдыхая запах хвои и сырой земли. «В Асахикаве сейчас цвели бы сливы...»       Внезапно её нога провалилась в яму, скрытую травой. Юки рухнула на колени, и боль, острая и живая, пронзила голень. Она застонала, сжимая зубы, чтобы не закричать. В ушах зазвенело, и перед глазами поплыли пятна — багровые, как кровь на снегу. «Отец лежал лицом вниз, его доспехи были пробиты в трёх местах. Макото, едва держась на ногах, шагнул вперёд — и рухнул рядом, не выпуская меча из рук. — Исидо... предал... — прошептал он, и его пальцы, липкие от крови, сжали её запястье. — Беги...»       Юки вдохнула резко, как будто вынырнув из ледяной воды. Вокруг не было ни багровых пятен, ни снега — только молодая трава, пробивающаяся сквозь прошлогодний войлок. Она сгребла горсть земли, ощущая, как острая солома впивается в ладонь. «Они лежат в этой земле. А я — нет.»       К вечеру тропа вывела её к реке. Вода, ещё холодная от тающего в горах снега, бурлила между камней, поднимая белую пену. Юки опустилась на корточки, опуская руки в поток. Боль от порезов и ссадин мгновенно притупилась, сменившись онемением. «Так же холодно было тогда...»       Она помнила, как разводила погребальный костёр — дрожащими руками, почти вслепую, потому что слёзы застилали глаза. Пламя лизало брёвна, вздымалось к небу, и в его свете лица отца и вассала казались почти живыми. «Простите...»       Сейчас она снова почувствовала этот запах — дыма и палёной кожи. Но это горел лишь костёр путников на другом берегу. Юки схватила лук, прижалась к скале. Голоса доносились приглушённо: — ...говорят, Шихино вырезали под корень... — Тише, дурак! Кто знает, чьи уши тут...       Она замерла, чувствуя, как сердце бьётся в горле. «Исидо уже разослал гонцов. Значит, ищут...»       Пальцы сами потянулись к мечу за спиной — катана отца, длинная и прямая, с оправой, обмотанной тёмной кожей. А на поясе — его же танто, короткий, как последнее слово перед смертью.       Ночь застала её в лесу. Луна, круглая и жёлтая, как глаз совы, пробивалась сквозь ветви, рисуя на земле узоры из теней. Юки не разводила огня — ела холодную лепёшку, украденную в какой-то деревне, и прислушивалась к каждому шороху. Где-то рядом ухала сова. Ветер шевелил листья, будто кто-то крадётся. Даже звёзды казались ей чужими — в Асахикаве они располагались иначе.       Она достала из-за пазухи нефритовую печать — маленький диск с выгравированной снежинкой. В лунном свете камень казался прозрачным, как лёд. «Последнее доказательство...»       Печать тёплая от тела, но когда она прижала её ко лбу, то почувствовала холод.

***

      К утру лес расступился, открывая долину. Внизу, среди рисовых полей, дымились крыши деревни — соломенные, будто припорошенные золой. «Оми...»       Юки остановилась, вдыхая запах дыма и ферментированных бобов. Где-то кричал петух, слышался стук топора. Обычная жизнь. Та, которой у неё больше не было. Она провела рукой по лицу, стирая несуществующую грязь, и поправила меч за спиной. «Просто путник. Никто.»       Но когда она сделала первый шаг к деревне, печать в её руке стала тяжёлой, как камень с могилы.       Деревня Оми встретила её шумом, таким густым, что он почти ощущался на коже — как горячий пар из бани. Юки замерла на краю рынка, сжимая ремень меча. После месяцев скитаний по глухим тропам эта какофония голосов, смеха и звона монет резала слух, словно крик совы среди ночной тишины.       Воздух вибрировал от запахов: кисловатый дух мисо-супа из харчевни, сладковатая вонь перезревших фруктов, резкий аромат свежего лука, который старуха в выцветшем кимоно чистила прямо на земле. Желудок Юки сжался, напоминая о последней лепёшке, съеденной три дня назад. Она сунула руку в карман хаори, нащупывая медяки — три монеты, отнятые у пьяного торговца у переправы. «Хватит ли на миску риса?» — Свежий угорь! Пойман сегодня на рассвете! — кричал краснолицый рыбак, шлёпая ладонью по серебристой туше. — Ты вчера то же самое орал! — засмеялась девчонка с корзиной редиса.       Рынок кишел, как растревоженный муравейник. Дети носились между лотками, выхватывая у незадачливых торговцев то рисовую лепёшку, то горсть сушёных каштанов. Старухи в потертых, но чистых кимоно торговались за каждый медяк, тыча пальцами в баклажаны с глянцевой кожурой. Молодые крестьянки в рабочих одеждах перешёптывались у лотка с гребнями, бросая взгляды на группу самураев у чайной.       Юки осторожно двинулась вдоль рядов, стараясь не задевать плечами развешенные связки лука и пучки зелени. Её взгляд скользнул к озеру Оми, сиявшему внизу, словно брошенный на землю серебряный щит. Вода была зеркально гладкой, отражая красные кроны клёнов, склонившихся к самой кромке. Жёлтые цветы рапса покрывали берега, будто кто-то рассыпал по траве солнечные блики. «В Асахикаве тоже рос рапс..» — Небось с севера? — голос раздался прямо за спиной.       Юки едва не схватилась за меч, но вовремя остановила себя. Перед ней стоял старик с лицом, изборождённым морщинами, как высохшее русло реки. Он держал поднос с шариками данго, посыпанными зелёным чаем. — Походка выдаёт, — хрипло рассмеялся он, показывая три жёлтых зуба. — У вас там земля твёрдая, вот и ступаете, будто по льду идёте. А у нас грязь по колено даже в засуху.       Она молча покачала головой, но старик уже махнул рукой. — Ладно, не хочешь — как хочешь. Только предупреждаю — Сакаи не любят чужаков с оружием. Особенно таких... — его взгляд скользнул по её потрёпанной одежде, задержавшись на рукояти меча.       Сердце Юки забилось чаще. «Значит, дозоры уже доложили.»       Она резко отвернулась, растворяясь в толпе. Запах жареной рыбы потянулся за ней, как назойливая муха. У лотка с морепродуктами толпились крестьяне, передавая друг другу свёртки с водорослями и сушёными кальмарами. — Слышал, вчера у перевала опять нашли труп, — бородатый дровосек наклонился к приятелю. — Говорят, без головы... — Опять эти бандиты с границы, — крякнул второй, закатывая глаза. — Шимура бы их... — Тссс! — первый толкнул его локтем, заметив приближающихся стражников в чёрно-белых хаори с эмблемой двух гор.       Юки прижалась к стене харчевни, пропуская мимо патруль. Стражники шли неторопливо, но глаза их метались, выискивая в толпе что-то — или кого-то. Один, молодой, с лицом, покрытым оспинами, даже остановился, принюхиваясь, будто пёс, учуявший дичь. — ...а Мицуко опять родила, — неслось из-за угла, где две женщины полоскали бельё в деревянном корыте. — Говорят, ребёнок весь в отца — такие же узкие глаза... — Да брось ты, это же пятый у них! Когда он успел...       Смех женщин потонул в визге точильщика ножей, высекавшего искры у своей тележки. Юки перевела дух, пробираясь дальше. Здесь, среди этого хаоса, она была невидимкой — ещё одна пыльная фигура в толпе таких же оборванцев. Но безопасность была обманчива.       Она остановилась у лотка с фруктами, разглядывая яблоки с румяными боками. Продавец, жилистый мужчина с тростью, бросил на неё оценивающий взгляд. — Бери быстро, а то стражники скоро обход начнут. Новеньких любят проверять.       Юки сжала монеты в кулаке. «Значит, время почти вышло.»       И тогда раздался голос, грубый, как скрип не смазанной телеги: — Эй, ты!       Стражник стоял в двух шагах, заслоняя собой солнце. Его потрёпанный доспех с эмблемой двух гор поблёскивал тускло, как старая монета. Широкие ноздри раздувались, словно у быка, готового к атаке, а пальцы нервно постукивали по рукояти меча. — Что за бродяга? — Он окинул её взглядом, будто осматривал дохлую рыбу на рынке. — Покажи руки.       Юки медленно разжала кулаки, демонстрируя ладони с потрескавшимися от холода и грязи пальцами. Линии судьбы на них давно исчезли под слоем дорожной пыли. — Ни монет, ни оружия, — прошептала она, опуская глаза.       Ложь. Катана отца прижималась к спине под хаори, а нефритовая печать жгла грудь, словно раскалённый уголь.       Стражник фыркнул, склонившись так близко, что она почувствовала запах чеснока и прогорклого сакэ. — Иди прочь, пока не привлекла неприятности.       Она уже сделала шаг назад, когда из толпы раздался мягкий, но твёрдый голос. — Оставь её, Рюдо.       Женщина, появившаяся словно из воздуха, была невысокой, но держалась так прямо, что казалась выше. Седые волосы, собранные в тугой пучок, подчёркивали резкие черты лица. Её коричневое кимоно, скромное, но безупречно чистое, пахло лавандой и дымком очага. — Нана-сан, — стражник вытянулся, как побитый пёс. — Она же подозрительная... — Подозрительная? — Женщина — Нана — медленно обвела взглядом Юки, будто просвечивая её насквозь. — Посмотри на неё. Голодная, замёрзшая. Разве клан Сакай позволяет умирать людям у своих ворот?       Рюдо заёрзал, но не сдавался: — А если она вор? Или шпион? — Тогда я лично вырву ей язык и скормлю свиньям, — Нана сказала это так спокойно, будто обсуждала погоду. — Как тебя зовут, дитя?       Юки почувствовала, как под лёгким взглядом женщины её ложь может рассыпаться, как гнилая ткань. — Ю... Юри, — она едва не споткнулась о собственное имя. — Юри-тян, — Нана кивнула, будто, не заметив её колебаний. — Пойдём со мной.       Дорога к усадьбе вилась между рисовых полей, где крестьяне, согнувшись в три погибели, возились в мутной воде. Солнце, поднявшееся выше, припекало спину, а запах удобрений и влажной земли щекотал ноздри. — Ты откуда? — Нана спросила неожиданно, не глядя на неё. — С севера. — Далеко же. — Да.       Тишина растянулась, наполненная только стрекотом цикад и криками рабочих. Юки украдкой разглядывала женщину — морщины у её глаз напоминали высохшие русла рек, а руки, покрытые тонкими шрамами, говорили о годах тяжёлого труда. — Почему согласилась идти? — Нана вдруг остановилась, заставив Юки чуть не наткнуться на неё. — У меня... не было выбора. — Всегда есть выбор, — женщина ткнула тростью в землю, указывая на двух дорожных рабочих — одного молодого, другого старика. — Вот Тору мог бы воровать. А вот Дзиро — спиться. Но они выбрали это.       Юки сжала кулаки. «А какой выбор был у меня? Сгореть вместе с замком или бежать?» — В усадьбе нужны руки, — Нана продолжила путь. — Мытьё полов, стирка, помощь на кухне. Тяжело, но честно. — Я не... — Юки закусила губу. «Не служанка. Дочь даймё.»       Но желудок предательски заурчал, напоминая о трёх днях без еды. — Сначала поешь, потом решай, — Нана толкнула калитку в высокой стене.       За ней открылся двор — аккуратный, как картина: гравийные дорожки, подстриженные кусты, деревянные постройки с изогнутыми крышами. Запах ладана и свежей соломы ударил в нос, вызывая внезапный ком в горле. «Как в доме отца…» — Здесь прошлое остаётся за воротами, — Нана сказала тихо, будто угадав её мысли. — Ты можешь начать с чистого листа.       Юки закрыла глаза на мгновение, чувствуя, как катана давит на спину. «Маскировка или спасение?» — Я остаюсь, — прошептала она.       Нана кивнула, словно ожидала этого. — Тогда добро пожаловать домой, Юри.       И в её голосе не было ни капли сомнения.       Задний двор усадьбы Сакай встретил Юки гомоном, похожим на шум лесного ручья после дождя. Под раскидистой сливой, отбрасывающей кружевную тень, сидели служанки – одна чистила гору редиса, другая плела что-то из соломы. Запах жареного кунжута и тушёных овощей витал в воздухе, смешиваясь с ароматом свежескошенной травы. — Садись, — Нана указала на низкую скамью у стены кухни, где уже стояла деревянная миска с дымящимся супом.       Юки опустилась, с трудом сдерживая дрожь в руках. Пар поднимался от бульона, неся запахи мисо и зелёного лука. «Три месяца. Три месяца я не ела горячей пищи.» — Новенькая? — Резкий голос заставил её вздрогнуть.       Из кухни вышла женщина лет сорока – худая, с острым подбородком и вечно поджатыми губами. Её тёмное кимоно было безупречно чистым, а волосы убраны в тугой узел без единой выбившейся пряди. — Икари, это Юри, — представила Нана. — Будешь присматривать за ней. — Ещё одна обуза, — проворчала Икари, но тут же из кухни выскочила девушка с круглыми щеками и ямочками на смуглой коже. — О, новенькая! — Она уселась рядом, толкая в руки Юки палочки. — Я Мицуо! Ешь быстрее, а то Кэндзи-сан сейчас придёт и начнёт ворчать про рыбу...       Как будто по сигналу из двери кухни высунулась крупная фигура в засаленном фартуке. — Где моя рыба? — Повар ударил черпаком по косяку. — Я просил к девяти! — Рыбак опоздал, — спокойно ответила Нана, принимая из рук мальчишки-посыльного свёрток. — Но вот, только что принесли.       Кэндзи выхватил рыбу, развернул и фыркнул. — Жабры уже розовые. Не свежая. — Тогда сделай из неё ужин, — не моргнув глазом, сказала Нана.       Пока повар бурчал что-то про «нынешних поставщиков», Юки осторожно поднесла ко рту первую ложку супа. Горячий бульон обжёг язык, но она даже не поморщилась. «На вкус как... как тогда, в последнее утро перед...» — Ты как с луны свалилась? — Мицуо ткнула её в бок. — Ешь!       Нана тем временем разложила на коленях несколько предметов: — Вот твоё. Три рабочих кимоно, два пояса, сандалии. Стирать раз в неделю, чинить сама.       Юки кивнула, отмечая про себя качество ткани – грубый хлопок, но добротный. — Оплата – тридцать монет в месяц, — продолжила Нана. — Два выходных, можешь выбирать сама. Подъём в пятом часу, отбой после вечерней уборки. — Пятом... — Юки едва не поперхнулась. — Ага, — Мицуо засмеялась. — Но зато в полдень отдых. И если не попадёшься Икари, можно и вздремнуть. — Молчи, дура, — буркнула Икари, но в её глазах мелькнула искорка тепла.       Нана сложила руки на коленях. — Правила просты. Не воруй. Не лги. Не лезь в дела господ.       Юки опустила глаза, чувствуя, как печать под одеждой будто нагревается. — Господин Дзин сейчас в столице, — добавила Нана. — Половина слуг уехала к семьям, так что работы хватит. — А если... — Юки осторожно подбирала слова. — Если я не справлюсь?       Нана изучающе посмотрела на неё. — Тогда скажешь. Мы все здесь не от хорошей жизни.       Солнце поднялось выше, и тень от сливы съёжилась, открывая их лица свету. Где-то за стеной заржала лошадь, а с кухни донёсся звон ножа, рубящего лук. — Ну что, — Нана встала, отряхивая кимоно. — Начнём?       Юки допила последний глоток супа, ощущая, как тепло разливается по животу. — Начнём.       И в этот момент, впервые за долгие месяцы, она почувствовала не страх, а странное облегчение. «Сегодня мне не нужно никого убивать. Сегодня я просто помою полы.»       Грубая ткань рабочего кимоно скрипела на коже, словно натёртая песком. Юки поправила воротник, чувствуя, как непривычно свободно сидит одежда — без шелковистой подкладки, без сложных слоёв, которые когда-то завязывали служанки. «Теперь я сама служанка.» — Держи. — Мицуо сунула ей деревянное ведро с тряпкой. — Начнём с коридоров.       Скрип половиц под босыми ногами казался неестественно громким. Солнечные лучи, проникающие сквозь бумажные перегородки, рисовали на полу золотистые прямоугольники. Юки опустилась на колени, сжимая мокрую тряпку. — Вот так, круговыми движениями, — Мицуо показала, как вытирать доски, чтобы не оставалось разводов.       Первая же попытка закончилась лужей воды. Тряпка выскользнула из рук, шлёпнувшись на только что вымытый пол. — Ничего, — засмеялась Мицуо. — Яэ в первый день ведро перевернула!       Кухня встретила их волной жары. Кэндзи, стоя у котла, мешал что-то огромной деревянной ложкой. — Новенькая? Режь лук. — Он ткнул ножом в сторону горы зелёных стеблей.       Лезвие оказалось тупым, а луковицы — упрямыми. Первая же попытка разрезать одну пополам закончилась криком: — Идиотка! — Кэндзи выхватил у неё нож. — Ты ж руку отхватишь! Смотри... пальцы подгибай, лезвие под углом...       Слёзы от едкого сока смешивались с потом на лице. В замке Шихино она лишь наблюдала, как повара ловко управляются с ножами. — Не думала, что нарезать лук сложнее, чем разделывать рыбу, — пробормотала Юки.       Кэндзи остановился, подняв бровь. — Ты рыбу чистила? — Отец... учил, — она едва поймала себя, прежде чем добавить «на охоте». — Ну что ж, — повар швырнул на стол серебристую тушку. — Покажи.       Пальцы помнили движения — быстрый надрез у жабр, точное ведение лезвия вдоль хребта. Но грубый нож рвал нежное мясо, оставляя клочья. — Эх, — Кэндзи покачал головой. — Техника есть, да инструмент не тот. Ладно, завтра наточим.       Сад встретил их ароматом свежескошенной травы. Мива, служанка с тёмными, как спелые сливы, глазами, протянула Юки серп: — Трава у камней должна быть идеальной.       Жар полуденного солнца жёг спину. Первые же взмахи серпом оставили на ладонях кровавые волдыри. Юки стиснула зубы, вспоминая, как отец учил её держать лук — «Боль — это всего лишь сообщение тела, а не приказ отступать». — Стоп! — Мива выхватила серп. — Ты что, совсем дура? Смотри.       Её движения были плавными, как танец — серп скользил, а не рубил. — Так легче, видишь?       Юки кивнула, чувствуя, как волосы прилипли ко лбу. В Асахикаве она лишь любовалась садом, сидя на веранде с чашкой чая.       Главный зал пах ладаном и старым деревом. Икари скользила по полу, как тень, проверяя каждый угол. — Пыль, — она провела пальцем по подоконнику, демонстрируя серый налёт. — Перемыть.       Солнце уже клонилось к западу, когда Юки, вытирая пот со лба, заметила дрожь в руках. — Устала? — Мицуо толкнула её плечом. — Скоро полдник.       Вода в ведре была мутной от грязи, спина ныла, а на ладонях краснели свежие мозоли. — Я... не думала, что это так тяжело, — призналась Юки.       Мицуо рассмеялась, обнимая её за плечи: — Зато сегодня вечером уснёшь как убитая!       И в этом смехе, в этом простом прикосновении было что-то, от чего комок подступил к горлу. Что-то, напоминавшее о доме, которого больше нет. Юки глубоко вдохнула и снова окунула тряпку в воду. «Один день. Всего один день в новой жизни.»       Последние капли воды с пола испарялись под жаркими лучами полуденного солнца, когда Юки наконец отставила ведро в сторону. Её спина горела, будто кто-то всыпал раскалённый песок под кожу, а пальцы отказывались разжиматься, сохраняя форму когтей вокруг воображаемой тряпки. Из кухни доносился звон посуды и смех — полдник уже начался. Она заколебалась у двери, внезапно осознав, как сильно пахнет потом и щелочью от мыла. «Неужели я теперь так пахну всегда?» — Юри-тян! — Мицуо высунулась из-за двери, размахивая рукой. — Иди скорее, а то Кэндзи всё съест!       Тень кухни обдала лицо прохладой после раскалённого двора. Длинный деревянный стол был почти полон: Нана сидела во главе, степенно перебирая чётки, Икари что-то шептала на ухо садовнику Итто — коренастому старику с руками, похожими на корни старого дуба. Две незнакомые девушки — должно быть, Норико и Сора — хихикали, разглядывая что-то в ладонях. — Садись сюда. — Мицуо потянула её за рукав к свободному месту рядом с Кэндзи.       Перед каждым стояла миска дымящегося риса, пиала с мисо-супом и маленькое блюдечко с маринованной редькой. Аромат жареной рыбы заставил желудок громко заурчать. — Ну что, новенькая, — Кэндзи хлопнул её по плечу, чуть не сбив с табурета. — Как первый рабочий день? — Она ещё говорить не может, — засмеялась одна из девушек — та, что постарше, с родинкой над губой. — Видела, как она на луковую грядку смотрела — будто привидение увидела! — Норико, — предупредительно сказала Нана, но в уголках её глаз заплясали морщинки.       Юки осторожно взяла палочки, чувствуя, как мозоли на пальцах жалят при каждом движении. Первый комок риса во рту показался неземным блаженством. — Так, — Икари постучала палочками по столу. — После еды — покраска забора у южных ворот. — Опять? — застонал Тэо, конюх с перевязанным пальцем. — Да он в прошлый месяц был покрашен! — И снова облез.       Тихий смех пробежал по столу. Юки наблюдала, как Мицуо ловко подцепляет кусочек рыбы, как Кэндзи ворчит, но подкладывает Нане дополнительную порцию, как Итто аккуратно вытирает ложку перед тем, как пить суп. «Они как семья...» — Юри-тян, — Мицуо толкнула её локтем. — Ты что, рыбу не любишь?       Юки вздрогнула, осознав, что застыла, уставившись в свою миску. — Нет, просто... — Она проглотила комок в горле. — Просто давно не ела такой вкусной еды.       На мгновение воцарилась тишина. Потом Кэндзи громко хмыкнул. — Ну конечно! После моей-то стряпни!       Смех снова заполнил кухню. Даже Икари позволила себе лёгкую улыбку. — После покраски — свободное время до ужина, — объявила Нана. — Кто хочет — может сходить к озеру. — Ура! — Мицуо подпрыгнула на месте. — Юри, ты с нами?       Солнечный луч, пробивавшийся через щель в ставне, упал прямо на лицо Юки. В этом тёплом свете, среди смеха и звона посуды, на мгновение показалось, что печать у неё на груди стала чуть легче. — Да, — она кивнула, впервые за долгие месяцы чувствуя, как уголки губ сами собой поднимаются вверх. — Я с вами.

1277— лето 4-го года Кэтё, июнь

      Две недели в имении Сакай превратились для Юки в череду дней, наполненных усталостью и неожиданным покоем. Июнь развернулся во всей своей южной щедрости — воздух стал густым от аромата цветущей акации, а солнце поднималось всё выше, заставляя тени съёживаться у ног уже к полудню.       Утро начиналось в темноте, когда звон колокольчика Наны будил спящих служанок. Юки научилась вскакивать мгновенно — навык, отточенный в месяцы скитаний. Но теперь вместо того, чтобы хвататься за меч, она протягивала руку к рабочему кимоно, уже привычно шершавому от частых стирок. — Юри-тян, быстрее! — Мицуо, ещё не до конца проснувшись, натыкалась на дверной косяк.       Первые лучи солнца заставали их уже за работой — Юки научилась различать сорта риса для разных блюд, знала, как угодить Кэндзи, быстро поставив перед ним чашку чая именно тогда, когда он начинал ворчать про «этих никчёмных поставщиков».       Рынок по утрам стал для неё своеобразным испытанием. В первый раз, идя с Наной, она молчала, запоминая: — У Харуно — лучшая рыба, но дорого. У Горо — дешевле, но нужно проверять жабры, — Нана щупала тушку сноровисто, как хищница, выбирающая добычу.       Второй поход с Мицуо обернулся хаосом. — Ой, смотри, новые шпильки! — Мицуо тащила её к лотку с безделушками, забыв про список покупок.       А когда Кэндзи взял её с собой в третий раз, он без слов сунул ей нож и тушку карпа. — Разделывай. Покажи, чему тебя отец учил.       Рыночные торговцы округлили глаза, когда её руки, ещё недавно неуклюжие с тряпкой, ловко вспороли брюхо рыбы, вынув внутренности одним движением. — Ну что, новенькая, — Кэндзи хмыкнул, — может, и на кухне ты не совсем безнадёжна.       Сады имения стали её тихим испытанием. Под присмотром Итто, который больше походил на ожившее дерево, чем на человека, Юки училась отличать сорняки от полезных трав. — Вот это — враг, — Итто тыкал в невзрачное растение с жёлтыми цветками. — Вырвешь с корнем — через день два новых вырастут.       Её спина горела после часов прополки, а под ногтями застревала земля, которую не вычистить даже щёткой. «В замке Шихино сады были идеальны — но я никогда не задумывалась, чьи руки их создавали.»       Вечера приносили неожиданное утешение. После ужина, когда солнце клонилось к горам, служанки собирались у колодца, сплетничая и смеясь. Юки чаще молчала, но однажды не удержалась — когда Норико пожаловалась на боли в спине, она невольно вспомнила отцовский рецепт мази из бамбуковых листьев. — Откуда ты знаешь такие вещи? — удивилась Сора. — Мой... отец много читал, — Юки потупила взгляд, чувствуя, как печать на груди будто тяжелеет.       Но Нана, проходившая мимо, лишь кивнула, будто приняв это объяснение.       Ночью, когда Мицуо уже посапывала на своей циновке, Юки разглядывала нефритовую печать. Лунный свет играл на гравировке снежинки, напоминая о том, кто она на самом деле.       Но странное дело — с каждым днём воспоминания о прошлой жизни становились всё более размытыми, как рисунки на воде. Здесь, в этом имении, среди этих людей, она была просто Юри — служанкой с севера, которая умеет разделывать рыбу и знает толк в травах. А утром снова был звон колокольчика, запах свежего риса и голос Мицуо. — Юри-тян, вставай! Сегодня мы красим западную веранду!       И она вставала, чувствуя, как мозоли на ладонях уже не болят так сильно, а спину не сводит от усталости. Две недели — ничтожный срок для изгнанницы, но для служанки Юри — целая жизнь.

1277— лето 4-го года Кэтё, июль

      Пар от кипящего бульона окутывал кухню молочной дымкой, когда Кэндзи совал Юки деревянную лопатку. — Помешивай, но не взбалтывай, — ворчал он, наблюдая, как её руки неуверенно водят инструментом по дну котла. — Как стихи пишешь — плавно.       Юки сжала губы, чувствуя, как капли пота скатываются по вискам. Отец учил её слагать стихи, а не варить похлёбку. Но бульон действительно требовал ритма — слишком быстро, и он мутнел, слишком медленно — пригорал. — Лучше, — Кэндзи кивнул, бросая в котёл горсть нарезанного лука. — Теперь соевый соус. Три ложки.       Она уже потянулась к кувшину, когда дверь кухни распахнулась, впуская Нану и Икари. Они несли свитки учётных книг, разложив их на дальнем конце стола. — Опять не сходится, — Икари постучала заострённым концом кисти по столу. — Четверть мешков риса исчезла. — Может, мыши, — усмехнулся Кэндзи, начиная нарезать рыбу тонкими ломтиками. — Мыши, которые уносят по целому мешку? — Икари склонилась над записями, её тонкие брови почти сошлись у переносицы.       Юки машинально бросила взгляд на разложенные столбцы цифр. Отец заставлял её проверять подобные отчёты с двенадцати лет. — Похоже, кто-то намеренно оставил одну четвёртую себе, — пробормотала она, помешивая бульон.       Тишина накрыла кухню, как внезапный мороз. Даже Кэндзи замер с ножом в руке. — Что? — Икари медленно подняла голову.       Юки почувствовала, как кровь отливает от лица. Глупая, глупая ошибка. — Я... просто предположила... — Покажи, — Икари пододвинула к ней свиток.       Пальцы Юки дрожали, когда она проводила по строкам. Цифры танцевали перед глазами — те же столбцы, те же расчёты, только вместо риса были шёлк и воск. — Здесь, — она указала на расхождение. — В приходе записано четыре мешка, а в расходе — три. Но внизу учтены все четыре. Кто-то исправил исходное число.       Икари и Нана переглянулись. — Ты читать умеешь? — спросила Икари, прищурившись. — Отец... был торговцем, — Юки опустила глаза. — Торговцем, — повторила Икари, перебирая чётки. — Который учил дочь не только цифрам, но и ножом владеть.       Кэндзи громко хлопнул ладонью по столу: — А мне какая разница? Моя ученица умнее ваших писцов — вот и радуйтесь!       Нана улыбнулась, складывая свитки: — С завтрашнего дня, Юри, будешь помогать Икари с отчётами. После утренней уборки. — Но... — Юки посмотрела на Кэндзи. — Успеешь и там, и тут, — повар махнул рукой. — Главное — мой бульон не пересоли.       Когда Нана и Икари вышли, Кэндзи наклонился к Юки. — Слушай, девочка, — его голос неожиданно стал серьёзным. — Тут любят умных. Но не слишком умных. Поняла?       Юки кивнула, чувствуя, как нефритовая печать на груди внезапно стала тяжёлой, как камень. — Теперь помешивай, — Кэндзи вернулся к нарезке рыбы. — И не думай, что я тебя за бесплатно учить буду. Завтра сама завтрак готовишь.       Солнечный луч, пробившийся через дымку пара, упал на учётные книги, оставленные на столе. Цифры на них теперь казались не просто ошибками, а первыми трещинами в её новой жизни.       Полуденная жара висела над усадьбой тяжёлым покрывалом, когда Юки вынесла на деревянном подносе первые миски с приготовленным супом. Руки дрожали не от усталости — за последние два часа Кэндзи заставил её перепробовать каждое блюдо трижды, придирчиво морщась и бурча: «Соли не хватает... Нет, теперь перебор... Ладно, сойдёт». — Не орите как стая ворон! — повар вытирал пот со лба грязным полотенцем. — Сегодня пробуем новое меню.       Мицуо первой сунула нос в миску с прозрачным бульоном, где плавали розовые завитки рыбы и тонкие ломтики бамбука. — О-о-ой! — она захлопала в ладоши. — Это ты приготовила? — Под моим присмотром, — проворчал Кэндзи, но уголки его губ дрогнули.       Нана поднесла ложку ко рту с невозмутимостью судьи. Бульон коснулся её губ, и на мгновение в глазах мелькнуло что-то, что заставило Юки замереть. — Неплохо, — старшая служанка отставила миску. — Для первого раза.       Но когда Нана потянулась за добавкой, Юки почувствовала, как что-то тёплое разливается у неё внутри. — А десерт? — Мицуо вертелась на месте, как щенок, ожидающий подачки.       Кэндзи хмыкнул и вынес небольшой поднос с квадратиками сладкого рисового пирога, посыпанного тёртым каштаном. — Это полностью её работа.       Первый кусочек исчез во рту у Мицуо за секунду. — Божественно! — она закатила глаза. — Юри-тян, ты что, волшебница? — Отец... любил сладкое, — Юки опустила глаза, вспоминая, как повара Шихино учили её секретам идеального баланса мёда и рисовой муки.       Итто, обычно молчаливый, с набитым ртом пробормотал: — Теперь понятно, почему Кэндзи так ворчал сегодня утром. Ревнует.       Все засмеялись, даже Икари позволила себе лёгкую улыбку. — Завтра, — Нана поставила пустую чашку, — проверяем запасы в западном амбаре. Юри поможет с подсчётами. — А потом, — добавил Кэндзи, — учимся готовить утку. Если, конечно, сегодняшний успех не вскружил тебе голову.       Солнце, пробивавшееся сквозь листву клёна у кухонного окна, рисовало на полу дрожащие круги света. Юки ловила обрывки разговоров — Норико и Сора обсуждали поход к озеру после ужина, Итто ворчал на кротов, испортивших его грядки, Мицуо напевала что-то, вытирая посуду. «Этот момент, — подумала Юки, наблюдая, как луч солнца играет на краю пустой десертной тарелки, — я хотела бы сохранить в памяти».       Но даже в этой мирной картине что-то щемило — как будто она смотрит на всё через тончайшую бумажную ширму, за которой всё ещё догорают руины её прошлой жизни. — Юри-тян! — Мицуо толкнула её в бок. — Ты что, уснула? Помоги мне донести эти миски!       Юки встряхнулась и взяла поднос. Завтра будет новый день — с уткой, отчётами и, возможно, новыми открытиями. А пока... пока можно просто насладиться вкусом удачно приготовленного рисового пирога и смехом новых друзей.       Кэндзи поймал её взгляд и едва заметно кивнул. Это было больше, чем одобрение — это было признание.       На кухне имения Сакай в этот день родился новый повар.

***

      Рассвет следующего дня застал Юки уже на ногах. Утренний туман стелился по двору, цепляясь за подол её рабочего кимоно, когда она шла к колодцу. Ледяная вода обожгла лицо, смывая последние остатки сна. «Пятый час утра — время, когда в замке Шихино подавали отцу первый чай...» — Не зевай! — Икари появилась как тень, её острый подбородок выдавал недовольство даже раньше, чем голос. — После завтрака — в западный амбар.       Завтрак прошёл в непривычной тишине. Мицуо, обычно болтливая, сегодня клевала носом над миской риса, а Кэндзи хмуро перебирал какие-то бумаги. Только Нана сохраняла обычное спокойствие, методично перебирая чётки левой рукой, пока правая подносила палочки ко рту.       Западный амбар встретил их запахом сушёных трав и старого дерева. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели в стенах, освещали аккуратные ряды мешков, бочонков и связок. — Начнём с риса, — Икари протянула Юки деревянную дощечку с прикреплённым листом бумаги. — Считаем вслух.       Пыль щекотала нос, когда Юки пересчитывала мешки, отмечая каждый на дощечке заострённой палочкой. Пальцы быстро покрылись тонким слоем муки и чего-то, что пахло как старые специи. — Тридцать семь, — она поставила последнюю отметку. — Неверно, — Икари не подняла глаз со своего свитка. — В прошлый раз было тридцать девять.       Юки пересчитала снова. И снова. — Тридцать семь, — она твёрдо посмотрела на Икари. — Два мешка отсутствуют.       Экономка впервые за утро удостоила её полным взглядом — холодным, оценивающим. — Проверим муку.       К полудню Юки научилась различать сорта риса по звуку — старый шуршал иначе, чем свежий. Она узнала, что соевые бобы нужно перебирать вручную, чтобы найти подгнившие, и что лучший чай хранится в бамбуковых коробках с кедровыми щепками. — Ты быстро учишься, — Икари неожиданно похвалила, когда Юки заметила несоответствие в учёте сушёных грибов. — Отец говорил, цифры не лгут, — Юки тут же закусила губу, но Икари лишь кивнула, делая пометку.       Солнце уже стояло в зените, когда они добрались до последней полки — с лекарственными травами. — Это проверяем особенно тщательно, — Икари осторожно развернула тканевый узелок. — Для господ.       Юки узнала запах сразу — смесь корня женьшеня и редкого северного мха. Точно такой сбор готовили для отца, когда он болел... — Что? — Икари заметила её выражение. — Ничего. Просто... пахнет как дом.       Экономка странно посмотрела на неё, но ничего не сказала, лишь протянула следующую связку.       Когда колокол возвестил обед, Юки с удивлением осознала, что её спина мокрая от пота, а в ногах стоит лёгкая дрожь. Но странное дело — усталость эта была приятной, как после хорошей тренировки с мечом. — Завтра проверим восточный амбар, — сказала Икари, складывая свитки. — Там хранится посуда и ткани.       Она сделала паузу и добавила неожиданно мягко: — Ты хорошо справилась.       Солнце, пробивавшееся сквозь дверь амбара, рисовало на полу длинный прямоугольник света. Юки стояла на его краю, одной ногой в тени, другой — на солнце. «День только начался, — подумала она, следуя за Икари к ожидающему их обеду. — А впереди ещё столько всего...»       И впервые за долгое время — это осознание не пугало, а радовало.       Кухня встретила их густым ароматом тушёной утки с каштанами. Кэндзи, стоя у очага, помешивал огромный котёл, с которого стекали янтарные капли жира. Юки едва успела сесть рядом с Мицуо, как перед ней уже появилась миска с дымящимся рисом и пиала с супом, где плавали нежные ломтики грибов. — Ешь быстрее, — Мицуо толкнула её локтем, с жадностью набрасываясь на свою порцию. — Кэндзи сегодня в ударе!       Ложка супа обожгла язык, но вкус был божественным — насыщенный бульон с лёгкой кислинкой сливы. Юки закрыла глаза на мгновение, позволяя теплу разлиться по уставшему телу. — Где Нана? — поинтересовалась Икари, оглядывая полупустой стол. — С конюхами у восточных ворот, — ответил Итто, разминая затекшие плечи. — Ждали какого-то груза...       Дверь распахнулась прежде, чем он закончил фразу. Нана стояла на пороге, её обычно безупречный пучок слегка растрепался, а на лбу блестели капельки пота. — Господин Сакай вернулся, — её голос прозвучал громче обычного. — И не один. С ним Шимура-сама.       Тишина повисла тяжёлым покрывалом. Даже Кэндзи замер с половником в руке. — Когда? — первым опомнился Итто. — Час назад. Уже в главном крыле. — Нана провела рукой по лицу. — Ужин подаём на два часа раньше.       Стулья заскрипели, когда все разом поднялись. Мицуо чуть не опрокинула чашку, которую торопливо допивала. — Юри, ты с Кэндзи, — Нана бросила на ходу. — Икари, проверь покои.       Кухня мгновенно превратилась в растревоженный улей. Кэндзи уже срывал с крючков ножи и сковороды, его голос гремел под сводами. — Утка остаётся, но добавляем суп с лапшой и морепродуктами! Юри, режь овощи! Тонко, как бумагу!       Юки схватила нож, чувствуя, как ладони внезапно стали влажными. «Шимура. Отец называл его «журавлём в стае ворон»» — Не дрожи, — Кэндзи шлёпнул её по спине. — Лук режь, не свою печень.       Она глубоко вдохнула и опустила лезвие на первую луковицу. Методичные движения успокаивали — раз, два, тонкие полукольца падали на доску. — Ты знаешь, кто такой Шимура? — спросила Мицуо, появляясь у её локтя с охапкой зелени. — Слышала... что-то, — Юки сделала вид, что сосредоточена на нарезке. — Он дядя господина Дзина! — Мицуо понизила голос до шёпота. — Говорят, он может взглядом убить! — Чушь, — фыркнул Кэндзи, бросая на сковороду кусок масла. — Но если ты разольёшь суп — убьёт точно.       Пар от кипящих котлов застилал кухню молочной пеленой. Юки работала автоматически — овощи, зелень, проверка специй. Всё смешалось в вихре запахов и звуков: звон ножей, шипение масла, голоса служанок, бегающих с подносами. — Десерт! — вдруг вспомнил Кэндзи. — Быстро, те сладкие шарики, что ты вчера делала!       Юки кивнула, уже замешивая тесто. Руки помнили пропорции, даже когда мысли были далеко. «Что если Шимура узнает меня? Нет, он видел меня лишь ребёнком...» — Ты побледнела, — Нана неожиданно появилась рядом, поправляя поднос с чайными чашками. — Не волнуйся, господа сегодня будут ужинать в малом зале. Ты их даже не увидишь.       Юки хотела ответить, но в этот момент со двора донёсся громкий голос — низкий, властный, перекрывающий даже шум кухни. — ...и чтобы комнату подготовили к ночи!       Сердце Юки замерло. Она узнала бы этот голос из тысячи — Данзо Шимура, человек, который когда-то смеялся за отцовским столом, а теперь... — Юри! — Кэндзи шлёпнул полотенцем по столу. — Шарики подгорают!       Она вздрогнула и быстро перевернула сладости на сковороде. «Просто служанка. Просто Юри. Никто иная.»       Но когда она подняла глаза, то заметила, как Нана пристально смотрит на неё через пар, заполняющий кухню. Взгляд старшей служанки был тёплым, но проницательным — будто она видела сквозь слои лжи прямо к нефритовой печати, спрятанной на груди Юки. — Подаём через полчаса, — тихо сказала Нана, прежде чем выйти в суматохе.       Юки глубоко вдохнула аромат карамелизирующегося сахара и продолжила работу. Где-то в доме был человек, который мог разрушить её новую жизнь, одним словом. Но пока что у неё была работа — шарики нужно было перевернуть ещё дважды, прежде чем они приобретут идеальный золотистый оттенок.       Золотистые шарики сладкого риса аккуратно выложили на лакированное блюдо, украсив тонкими полосками цедры. Юки отёрла пот со лба тыльной стороной ладони, оставив мучную полосу на коже. Кухня, ещё минуту назад кипевшая как котёл на сильном огне, теперь затихала — блюда для господ уже уносили в малый зал. — Ну что, шедевр готов, — Кэндзи снял фартук, забрызганный соусами. — Теперь хоть поедим спокойно.       Он достал из потаённого уголка кувшин сакэ и два небольших керамических стаканчика. — Для уставших поваров, — подмигнул он, наливая мутноватую жидкость.       Юки осторожно приняла стаканчик. В Шихино женщинам не полагалось пить сакэ, но сейчас она была не дочерью даймё, а простой служанкой. — Спасибо, — она сделала маленький глоток. Напиток обжёг горло, оставив послевкусие сладкой рисовой соломы. — Так, — Кэндзи присел на краешек стола, с наслаждением потягивая сакэ. — Теперь рассказывай, что за огонь в твоих глазах, когда Шимуру упомянули?       Юки чуть не поперхнулась. — Я... просто удивилась. Не ожидала таких гостей. — Ладно, не говори, — повар махнул рукой. — Но если хочешь знать про господ — спрашивай, пока я в настроении.       Пар ещё витал над котлами, создавая в углах кухни причудливые тени. Где-то за стеной слышались шаги служанок, несущих последние блюда. — Каков... господин Сакай? — Юки осторожно подобрала слова.       Кэндзи задумчиво почесал щетинистый подбородок. — Молод. Лет двадцать пять, не больше. Но старый душой — серьёзный, как монах после десяти лет медитации. — Он сделал ещё глоток. — Справедливый, хоть и строгий. В отличие от некоторых, — повар многозначительно поднял бровь, явно намекая на Шимуру. — А... Шимура-сама? — Хм. — Кэндзи поставил стакан с резким стуком. — Стальной стержень в бархатной обёртке. Улыбается редко, говорит ещё реже. Но если уж что-то решил... — он провёл пальцем по горлу.       Юки сглотнула. «Такой ли он был, когда смеялся с отцом за чашкой чая?» — Они часто... ссорятся? — Ха! — Кэндзи фыркнул. — Дзин слишком хорошо воспитан, чтобы ссориться. Но бывает, после визитов Шимуры господин неделю ходит, будто проглотил ёжика.       За дверью внезапно раздались шаги — быстрые, лёгкие. Мицуо ворвалась на кухню, раскрасневшаяся, с пустым подносом. — Они съели всё! Даже десерт! — она захлопала в ладоши. — Шимура-сама спросил, кто готовил эти шарики!       Юки почувствовала, как кровь отливает от лица. — Спокойно, — Кэндзи встал, загораживая её собой. — Что ответила? — Что это новое блюдо нашего великого повара, — Мицуо склонилась в преувеличенном поклоне. — Умница. — Кэндзи повернулся к Юки, его лицо внезапно стало серьёзным. — Видишь? Никто не узнает.       Но когда он отвернулся, чтобы налить ещё сакэ, Юки заметила, как дрогнула его рука. Даже невозмутимый Кэндзи нервничал.       Где-то в доме, за несколькими стенами, сидели два человека, которые могли в мгновение ока разрушить её новую жизнь. Один — бывший друг отца. Другой — хозяин дома, о котором она не знала почти ничего. Юки допила сакэ, чувствуя, как тепло разливается по животу. — Кэндзи-сан, — она осторожно поставила стаканчик. — А правда, что господин Сакай играет на флейте?       Повар удивлённо поднял брови. — Откуда ты... А, ну да. По вечерам иногда играет. Грустные такие мелодии. «Как отец», — промелькнуло у Юки в голове. — А ещё говорят... — Мицуо понизила голос до шёпота, — что он пишет стихи! — Говорят, говорят, — проворчал Кэндзи. — Ладно, хватит болтать. Ужин для слуг ещё не готов.       Юки кивнула и потянулась за ножом, чтобы начать нарезку овощей. Но в голове уже крутилась одна мысль: «Каков ты на самом деле, Дзин Сакай?». А из глубины дома, едва уловимо, донёсся звук — то ли ветра в кронах деревьев, то ли первые ноты флейты.

***

      Малый зал усадьбы Сакай тонул в мягком свете бумажных фонарей. Дзин Сакай аккуратно положил палочки на подставку, наблюдая, как Шимура методично перебирает виноград в своей тарелке — выбирая только самые спелые ягоды. — Итак, — Данзо отодвинул чашу с недоеденным десертом, — Исидо снова просит сёгуна передать ему земли Шихино.       Тень пробежала по лицу Дзина. Он поднял фарфоровую чашку с чаем, давая себе время собраться с мыслями. Чай был крепким, с лёгкой горчинкой — именно таким, каким любил его отец. — На каком основании? — На том, — Шимура отхлебнул сакэ, — что наследница мертва. Или скоро будет.       Фонарь у окна вдруг затрещал, бросив дрожащие тени на стены. Где-то за пределами зала скрипнула половица — может быть, служанка, может быть, старый дом вздыхал под тяжестью этого разговора. — Ты видел тело? — Дзин поставил чашку с излишней аккуратностью. — Нет. Но Исидо клянётся, что его люди прочесали все окрестности. — Его люди, — Дзин усмехнулся. — Те самые, что «опоздали» на битву при Фукуэ.       Шимура внезапно сжал кубок так, что костяшки побелели. — Сатоши был моим другом.       Тишина повисла между ними, густая, как туман над утренним озером. Дзин вспомнил последнюю встречу с даймё Шихино — высокого, с седыми висками, с неизменной улыбкой. Они говорили о соколиной охоте, о новых сортах риса... Никто тогда не знал, что через месяц от замка Шихино останется только пепел. — Я видел её однажды, — неожиданно сказал Шимура.       Дзин поднял глаза. — Дочь Сатоши. Три года назад, на празднике в столице. Она танцевала с веерами. — И?       Шимура развёл руками: — Спина. Тонкая, как ива. Волосы до пояса. Больше ничего не разглядел.       Дзин мысленно представил девушку — силуэт в полумраке, лицо, скрытое маской или тенью. Призрак, которого теперь искали все и никто. — Если она жива... — Если она жива, — Шимура перебил его, — Исидо найдёт её первым.       Снаружи донёсся шум — служанки убирали посуду в соседней комнате. Чей-то смех, сразу же прерванный шиканьем. Дзин вдруг вспомнил эти сладкие рисовые шарики — необычный вкус, непохожий на то, что обычно готовил Кэндзи. — Мы должны найти её раньше, — он сказал тихо.       Шимура откинулся на подушки, его лицо скрылось в тени. — Легко сказать. Мы даже не знаем, как она выглядит.       Фонарь снова затрещал, на этот раз громче. Дзин поднялся и подошёл к окну, распахнув ставни. Ночной воздух пах дождём и цветущей акацией. Где-то в темноте мерцали огоньки деревни. — Исидо не получит эти земли, — он повернулся к Шимуре. — Даже если нам придётся сжечь их дотла.       Шимура медленно кивнул, его глаза блестели в полумраке, как лезвия в ножнах. — Сатоши был моим другом, — повторил он. — Но ты — моя кровь.       Где-то в глубине дома зазвучала флейта — одна-единственная нота, чистая и печальная. Может быть, ветер в бамбуковых трубах. Может быть, призрак прошлого, напоминающий о себе. Дзин закрыл ставни, отрезав комнату от ночи. — Завтра я отправляю людей на север. — Бесполезно, — Шимура встал, поправляя складки хаори. — Если она умна, то давно уже здесь. Прячется среди таких, — он кивнул в сторону кухни, откуда доносились приглушённые голоса.       Дзин задумчиво провёл пальцем по краю чашки. — Тогда будем искать среди своих.       Флейта смолкла так же внезапно, как и началась. Остался только шелест шёлка, когда Шимура направился к двери. — Спокойной ночи, племянник.       Дверь закрылась, оставив Дзина одного с недопитым чаем и мыслями о девушке, которая, возможно, была ближе, чем он мог предположить.       А на кухне, за тремя поворотами коридора, Юки в это время мыла посуду, не подозревая, что её судьба только что была решена за тем самым столом, ужин с которого она помогла приготовить.

***

      Предрассветный туман стелился по двору, цепляясь за подол кимоно, когда Юки шла к кухне. В воздухе висела прохладная свежесть — обещание жаркого июльского дня. Она потянулась, чувствуя, как мышцы спины приятно ноют после вчерашней работы.       Мицуо, оставшаяся досыпать, ворчала во сне, когда Юки аккуратно прикрыла за собой дверь. «Ещё полчаса — и Икари поднимет её пинком», — с улыбкой подумала она, направляясь к колодцу.       Вода была ледяной, как всегда. Юки окунула лицо в деревянный таз, смывая остатки сна. Капли стекали по шее, оставляя мокрые дорожки на грубой ткани рабочего кимоно. — Небось опять не спала?       Икари появилась как всегда внезапно, её тёмная фигура чётко вырисовывалась на фоне светлеющего неба. — Спала, — Юки вытерла лицо рукавом. — Просто привыкла вставать рано. — Хм. — Экономка окинула её оценивающим взглядом. — После завтрака — в кладовую. Надо сверить запасы чая.       Кухня встретила их ароматом разведённого очага. Кэндзи уже стоял у стола, замешивая тесто для утренних лепёшек. — А, моя ученица! — Он кивнул Юки, не отрываясь от работы. — Шимура-сама просил повторить вчерашний десерт.       Юки замерла на пороге, чувствуя, как сердце сделало странный скачок. — Я... не уверена, что смогу... — Брось, — Кэндзи шлёпнул комом теста по столу. — Вчера получилось — сегодня получится. И не забудь — меньше сахара, Шимура не любит приторное.       Юки кивнула, принимаясь за работу. Мука, тёплая вода, щепотка соли — движения становились всё увереннее с каждым днём. — Ты молчишь, как рыба, — проворчал Кэндзи, раскатывая тесто. — О чём думаешь?       Юки замесила первую порцию сладкого теста, стараясь не выдать дрожь в руках. — Просто... интересно, каковы они в обычной жизни. Господа.       Кэндзи фыркнул: — Такие же, как мы. Только с большими заботами. Дзин-сама, например, по утрам...       Дверь кухни распахнулась, прервав его. Мицуо влетела, как ураган, её волосы были растрёпаны, а кимоно перевязано наспех. — Я не проспала! Я просто... задержалась! — Завтра будешь мыть полы одна, — пообещала Икари, но в глазах её мелькнула искорка тепла.       Солнце, поднимавшееся над крышами, заливало кухню золотистым светом. Юки формировала сладкие шарики, наблюдая, как Мицуо возится с чайником, как Кэндзи ворчит на подгоревшую лепёшку, как Икари проверяет списки. «Этот момент, — подумала она, — такой обычный и такой драгоценный.»       Но даже здесь, среди этого утреннего спокойствия, в глубине души шевелился червь тревоги. Где-то в этом доме были люди, которые искали её, даже не подозревая, что она здесь. — Юри! — Кэндзи прервал её мысли. — Шарики в печь, если не хочешь, чтобы Шимура ждал!       Юки вздрогнула и потянулась за противнем. Впереди был долгий день — завтрак, кладовая, счёты... И где-то за стенами кухни — два человека, от которых зависела её судьба.

***

      Кладовая чая встретила Юки и Икари прохладой и густым, терпким ароматом. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь узкое окошко под потолком, выхватывали из полумрака аккуратные ряды деревянных ящиков и керамических сосудов. Юки непроизвольно задержала дыхание — воздух здесь был насыщен запахами горных улунов, выдержанных пуэров и чего-то неуловимо цветочного. — Начинаем с верхних полок, — Икари провела пальцем по учетному свитку, оставив на пожелтевшей бумаге едва заметный след. — Проверяем маркировку и вес.       Пыльные ступеньки скрипели под ногами, когда Юки поднялась по приставной лестнице. Первый ящик, обтянутый рисовой бумагой, оказался наполнен прессованными чайными блинами с вытисненным знаком клана Сакай — две чёрные горы в круге. — Вес? — снизу раздался голос Икари.       Юки аккуратно подняла блины один за другим, ощущая под пальцами шероховатую поверхность. — Три блина по четыреста грамм. На одном... — она прищурилась, разглядывая маркировку, — печать сколота.       Икари мгновенно преобразилась. Её тонкие брови сошлись у переносицы, а пальцы сжали кисть так, что костяшки побелели. — Какой именно? — Второй с краю. Уголок отбит, будто его роняли.       Тень пробежала по лицу экономки. Она сделала пометку в свитке с такой силой, что перо чуть не прорвало бумагу. — Кладовую после последней проверки открывал только Кэндзи. Для чайной церемонии господина Дзина.       Юки замерла на лестнице, внезапно осознав значение своих слов. В Шихино подобные мелочи могли стоить слуге жизни. Но Икари лишь покачала головой. — Продолжай проверку. Особое внимание — зелёным чаям у восточной стены.       Полуденный зной проникал даже в прохладу кладовой. Юки, уже привыкшая к ритму работы — взвесить, проверить, записать — вдруг остановилась у небольшой лакированной шкатулки в дальнем углу. — Это... — она осторожно провела пальцем по изящной гравировке снежинки.       Икари, стоявшая у полки с красными чаями, обернулась. — Северный сбор. Для особых случаев. Почти не осталось.       Сердце Юки неожиданно забилось чаще. Она узнала этот узор — точно такие же снежинки украшали чайную посуду в замке Шихино. — Можно... понюхать?       Икари кивнула, уже погруженная в сверку другого ящика. Юки приподняла крышку. Аромат ударил в нос — холодный, с нотками мяты и чего-то неуловимо родного. «Чай, который отец пил по утрам...» — Юри? — Икари прервала её мысли. — Ты замерла. — Просто... пахнет как дом, — прошептала Юки, слишком поздно осознав свою оплошность.       Но Икари лишь протянула руку, взяла щепотку чая и растерла между пальцев: — Хороший аромат. Возьмём немного для господ к ужину. Если, конечно, — её взгляд стал пристальным, — Шимура-сама оценит северные сорта.       Юки почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она опустила глаза, делая вид, что проверяет маркировку на соседнем ящике: — Я... я не знаю вкусов господ. — Зато теперь знаешь их чайные предпочтения, — Икари неожиданно улыбнулась. — Это прогресс.       Солнце, сместившееся за окном, теперь освещало другую часть кладовой — ряд глиняных кувшинов с выдержанными чаями. Юки вздохнула и продолжила работу, но образ той шкатулки со снежинкой не выходил у неё из головы.       Где-то в доме хлопнула дверь, послышались шаги — тяжёлые, размеренные. Возможно, сам господин Сакай. Или его гость. Люди, которые искали её, даже не подозревая, что она здесь, в нескольких шагах от них, пересчитывает чайные листья и вспоминает дом.       Кухня встретила Юки густым ароматом бульона, в котором плавали ломтики свежего имбиря. Полуденная жара заставляла пот стекать по спине, но здесь, у очага, воздух дрожал от жара, словно в кузнице. Кэндзи, стоя спиной к двери, ловко орудовал ножом, превращая морковь в аккуратные цветочки. — А, вернулась! — Он кивнул на гору зелени у стола. — Петрушку резать. Тонко.       Мицуо, сидевшая в углу с огромной миской риса, подняла усталое лицо. Её щёки были красными от жары, а в волосах застряли соломинки — явно только что из сада. — Спасаюсь, — она показала язык. — Итто заставил полоть сорняки под палящим солнцем!       Юки взяла нож, ловя ритм работы — раз-два, раз-два, зелень превращалась в аккуратные кучки. — Как там чаи? — спросила Мицуо, перебирая зёрна. — В порядке. Только один блин повреждён.       Кэндзи резко обернулся: — С печатью Сакай? — Да.       Повар и Мицуо переглянулись. В воздухе повисло нечто невысказанное. — Для ужина господам будем заваривать северный сбор, — Юки осторожно продолжила. — Со снежинкой.       Нож в руке Кэндзи замер на мгновение. — Шимура-сама оценил десерт? — спросила Юки, меняя тему. — Съел два шарика, — Мицуо оживилась. — И господин Дзин тоже! — Молчи, дура, — проворчал Кэндзи, но в его голосе не было злости. — Юри, проверь бульон.       Юки подошла к котлу, где варились куриные кости. Пар обжёг лицо, когда она зачерпнула ложку и поднесла к губам. — Не хватает... — Чего? — Кэндзи нахмурился.       Юки задумалась. В замке Шихино такой бульон всегда... — Шиитаке, — вырвалось у неё. — Сухих грибов.       Кэндзи удивлённо поднял брови, затем кивнул к полке: — Возьми горсть. Но не переборщи.       Мицуо наблюдала, как Юки добавляет грибы, её глаза округлились: — Откуда ты знаешь такие вещи? — Отец... любил кулинарию, — Юки опустила глаза, размешивая бульон.       В этот момент дверь распахнулась, и в кухню влетела запыхавшаяся Норико: — Господин Дзин просил передать — к ужину подать те же сладости, что и утром!       Кэндзи ухмыльнулся, бросая Юки значащий взгляд: — Ну что, ученица, снова твой черёд.       Солнце, проникавшее через окно, упало на руки Юки — сильные, с проступающими венами, но всё ещё сохранившие изящество. Руки, которые когда-то держали веер в танце, а теперь уверенно резали зелень для супа. — Сделаю, — просто сказала она.       Где-то в доме, за несколькими стенами, сидели люди, которые искали дочь Сатоши Шихино. А она стояла у очага, пряча своё настоящее имя за рисовыми сладостями и кружкой чая, который пах как дом. Мицуо вдруг засмеялась, смахивая со лба пот. — Юри-тян, да ты становишься настоящей звездой кухни!       Юки улыбнулась в ответ, чувствуя, как нефритовая печать на груди будто становится чуть легче. «Ещё один день, — подумала она. — Ещё один день, когда меня не нашли».       Юки замерла с деревянной ложкой в руке, наблюдая, как сахар растворяется в золотистом мёде на раскалённой сковороде. Аромат корицы и цитрусовой цедры наполнял кухню, смешиваясь с запахом дымящегося риса из соседнего котла. — Может... приготовить что-то ещё кроме шариков? — её голос прозвучал тише, чем она планировала.       Кэндзи, чистивший рыбу у соседнего стола, поднял голову. Капля пота скатилась по его лбу, оставив блестящий след на смуглой коже. — О-о? — он бросил нож с глухим стуком. — И что же?       Юки провела языком по пересохшим губам. В замке Шихино на кухне ей действительно не было места, но по ночам она пробиралась туда, подкупая поварёнка сладкими лепёшками за уроки. — Мандариновые моти... — она осторожно выложила на стол несколько фруктов. — С каштановой начинкой.       Мицуо, дремавшая в углу, вдруг оживилась: — Это же северный десерт! — Но... — пальцы Юки сами собой начали очищать мандарин, снимая кожуру цельным спиральным движением, как учил старый повар. — Можно адаптировать. Добавить южный мёд и...       Она замолчала, заметив, как Кэндзи пристально наблюдает за её руками. Руками, которые слишком умело обращались с ножом для простой служанки. — Продолжай, — повар скрестил руки на груди.       Юки взяла глубокую миску, насыпала рисовой муки. Движения её были точными, выверенными — словно она воспроизводила танец, разученный до автоматизма. — Мёд вместо сахара, — она помешивала смесь, — и щепотку имбиря для пикантности.       Кухня затихла. Даже вечно болтающая Мицуо наблюдала молча, широко раскрыв глаза. Только шипение масла на сковороде нарушало тишину. Кэндзи вдруг резко встал, заставив Юки вздрогнуть. — Ты, — он ткнул в неё пальцем, — либо гениальна, либо чертовски опасна.       Пот стекал по спине Юки, но она не могла пошевелиться. — Я... — Молчи, — повар махнул рукой. — Готовь свои моти. Но! — он поднял указательный палец. — Если господам не понравится — отвечать мне.       Мицуо захихикала: — А если понравится? — Тогда, — Кэндзи ухмыльнулся, подбирая с пола упавший нож, — Юри официально станет моей ученицей.       Юки почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Она быстро опустила глаза, скрывая внезапно нахлынувшие воспоминания — отца, пробующего её первые кулинарные опыты, его смех, когда пересоленный суп скривил его лицо... — Начинай, — Кэндзи бросил на стол мешочек с каштанами. — И не переборщи с мёдом — Шимура не любит приторное.       Солнце, пробивавшееся через кухонное окно, упало на доску, где лежали тончайшие ломтики мандарина. Юки взяла нож, и в этот момент почувствовала — не страх, а странное волнение. «Если они примут этот вкус...»       Но мысль осталась недодуманной. В дверях кухни появилась Нана, её седые волосы были собраны в безупречный пучок, а глаза, как всегда, видели больше, чем следовало. — Ужин подаём через два часа, — она окинула взглядом приготовления. — О, новые сладости? — Эксперимент, — буркнул Кэндзи.       Нана подошла ближе, взяла щепотку теста, попробовала. Её глаза сузились. — Интересный вкус. Северный, но... с южным оттенком.       Юки застыла, ожидая вердикта. — Продолжай, — Нана неожиданно улыбнулась. — Но оставь немного для кухни. Мы тоже заслужили угощение.       Когда она вышла, кухня взорвалась движением — Мицуо бросилась мыть фрукты, Кэндзи застучал ножом, разделывая рыбу. Юки же стояла, сжимая в руке ложку, и думала о том, как странно устроена жизнь. Там, за стенами кухни, её разыскивали как последнюю наследницу Шихино. А здесь, у очага, она могла быть просто Юри — девушкой, чьи руки помнили вкус дома. — Эй, мечтательница! — Кэндзи швырнул в неё чистым полотенцем. — Моти не приготовятся сами!       Юки вздрогнула и вернулась к работе. Впереди был ужин, новые вкусы, новые испытания. И где-то в глубине души — слабая надежда, что, может быть, не все двери в её прошлое закрыты навсегда.       Золотистые моти, уже готовые, лежали на лакированном подносе, их полупрозрачная оболочка переливалась в свете вечерних фонарей. Юки провела пальцем по краю чайной чашки, проверяя температуру воды — ровно восемьдесят градусов, как учила её старая повариха в Шихино. — Готово, — она отступила на шаг, давая Мицуо и Норико рассмотреть результат.       Мицуо, не дожидаясь приглашения, схватила одно из моти и откусила. Её глаза округлились, когда каштановая начинка смешалась с цитрусовым ароматом. — Боги! — она зажмурилась, смакуя вкус. — Это же... — Тише, — Нана, появившаяся в дверях, покачала головой. — Господа ждут.       Норико и Сора осторожно подняли подносы с основными блюдами, их лица стали вдруг серьёзными и сосредоточенными. — Через двадцать минут вернётесь за чаем и десертом, — Нана поправила складки на кимоно Соры.       Когда девушки вышли, кухня погрузилась в напряжённое молчание. Юки подошла к деревянному ящику, где лежал северный чай. Листья были тёмными, скрученными в тугие спирали, с лёгким серебристым отливом. — Знаешь, как его заваривать? — Кэндзи скрестил руки на груди.       Юки кивнула, уже набирая воду из медного котла. Её руки двигались сами собой — сначала прогрев чайник, затем точное количество листьев на дно, вода, налитая по стенке... — Где ты научилась? — Нана наблюдала, как Юки аккуратно накрывает чайник шёлковой салфеткой. — Моя... тётя любила чайные церемонии, — Юки опустила глаза, считая секунды до первого слива.       Аромат, знакомый до боли, начал наполнять кухню — холодный, с нотками мха и слабой горчинкой. Именно такой чай подавали утром в покоях отца. — Три минуты, — прошептала Юки, больше себе, чем другим.       Мицуо завороженно наблюдала, как янтарная жидкость переливается в предварительно прогретые чашки. Даже вечно ворчливый Кэндзи затих, вдыхая аромат. — Пахнет как... — Мицуо замялась, подбирая слово. — Как снег в горах, — неожиданно закончила Нана.       Юки вздрогнула. Именно так отец описывал этот чай. Шаги в коридоре прервали момент. Норико и Сора вернулись, их лица раскраснелись от быстрой ходьбы. — Господа закончили, — Сора вытерла лоб. — Шимура-сама просил чай побыстрее.       Юки быстро расставила чашки на подносе, украсив каждую тонким ломтиком засахаренного имбиря. Рядом аккуратно разложила моти и рисовые шарики. — Возьмите, — она отступила, позволяя служанкам поднять подносы.       Когда девушки вышли, кухня вздохнула. Кэндзи плюхнулся на табурет, вытирая пот со лба: — Ну что, ученица, теперь ждём вердикта.       Юки стояла у окна, глядя, как последние лучи солнца играют на поверхности чайника. Где-то в доме сейчас сидели люди, которые пили чай её детства, пробовали сладости, приготовленные её руками. — Они оценят, — Нана неожиданно положила руку ей на плечо. — Такой вкус не забывается.       Вода в чайнике остывала, оставляя на стенках узоры, похожие на морозные цветы. Юки провела пальцем по холодному металлу, вспоминая, как отец смеялся, когда она впервые попробовала этот чай и скривилась от горечи. Теперь эта горечь казалась ей слаще любого мёда.

***

      Малый зал утопал в мягком свете бумажных фонарей, когда Норико и Сора осторожно вошли, неся подносы. Воздух был пропитан ароматом жареной рыбы и тушёных овощей — следы только что законченного ужина. Дзин сидел у низкого стола, его тёмные глаза следили за пламенем свечи. Шимура, напротив, выпрямил спину, когда служанки опустились на колени. — Чай и сладости, господа, — прошептала Норико, ставя перед ними лакированные подносы.       Данзо первым потянулся к чашке. Пар, поднимавшийся от напитка, окутал его лицо на мгновение, скрыв выражение. Но когда он сделал первый глоток, его пальцы неожиданно сжали чашку крепче. — Этот чай... — его голос звучал странно приглушённо.       Дзин поднял свою чашку, вдыхая аромат. В глазах мелькнуло что-то неуловимое — словно тень давнего воспоминания. — Северный сбор, — сказал он спокойно. — Редкий.       Норико, всё ещё стоявшая на коленях, робко указала на десерты: — Новые сладости, господин. Мандариновые моти.       Шимура отложил чашку и взял одно из моти. При свете свечи полупрозрачная оболочка переливалась янтарными оттенками. Он откусил небольшой кусочек, и его брови почти незаметно дрогнули. — Необычный вкус, — произнёс он наконец. — Северная основа, но... с южным оттенком.       Дзин тем временем попробовал рисовые шарики — те самые, что так понравились Шимуре утром. Его лицо оставалось невозмутимым, но пальцы, державшие сладость, замерли на мгновение дольше, чем нужно. — Кто приготовил? — неожиданно спросил он. Сора опустила глаза: — Новенькая служанка, господин. Юри.       Тишина повисла в зале, нарушаемая только потрескиванием свечи. Где-то за стенами послышался шум ночных цикад. — Позовите Нану, — распорядился Дзин.       Когда служанки вышли, Шимура отхлебнул ещё чаю, его глаза сузились: — Этот вкус... слишком знакомый.       Дзин медленно кивнул, разглядывая остатки моти на своей тарелке: — Как будто кто-то соединил север и юг в одной сладости.       За дверью послышались шаги — лёгкие, но уверенные. Нана вошла, её седые волосы блестели в свете фонарей. — Вы звали, господин?       Дзин поднял чашку. — Этот чай и сладости... Кто их готовил?       Нана сложила руки перед собой. — Новенькая служанка. С севера. Она сказала, что её тётя любила чайные церемонии.       Шимура резко поставил чашку на стол. — Как она выглядит? — Чёрные волосы, карие глаза, — Нана слегка наклонила голову. — Работает усердно.       Дзин и Шимура переглянулись. В воздухе повисло нечто невысказанное — вопрос, который никто не решался задать вслух. — Она может... — Дзин начал осторожно, но в этот момент снаружи раздался громкий крик, а затем звук разбитой посуды.       Все трое повернулись к двери. Где-то на кухне явно что-то случилось. Нана первой двинулась к выходу: — Простите, господа, я... — Идите, — Дзин кивнул, его глаза ещё секунду задержались на недопитой чашке чая. — И... передайте той служанке — чай заварен идеально.       Когда Нана вышла, Шимура взял последний кусочек моти, разглядывая его при свете свечи: — Слишком много совпадений, племянник.       Дзин ничего не ответил. Он лишь поднёс к носу чашку, вдыхая знакомый аромат, который вдруг оживил в памяти образ — высокого мужчину с седыми висками, улыбающегося за чашкой точно такого же чая много лет назад.

***

      Грохот разбитой посуды прокатился по кухне, как летний гром. Норико в ужасе отпрянула, её пальцы разжались, и поднос с фарфоровыми чашками полетел на каменный пол, разлетаясь на сотни сверкающих осколков. — Мышь! — её визг слился с пронзительным криком Мицуо, которая в паутине подола кимоно запуталась, пытаясь вскочить на лавку.       Кэндзи, как раз переворачивавший рыбу на сковороде, взревел так, что дрогнули горшки на полках. — Чтоб вас демоны побрали! — Он швырнул поварёшку, которая со звоном угодила в медный таз. — Это же кухня, а не чайный домик гейш!       Юки, протиравшая стол, замерла с тряпкой в руке. В углу, между бочкой с соевым соусом и мешком риса, мелькнул серый комочек — обычная полевая мышь, испуганная не меньше самих служанок. — Вон! — Кэндзи схватил метлу и бросил в сторону двери. — И вы тоже! — он ткнул пальцем в перепуганных девушек. — Пока не научитесь вести себя как взрослые, на кухню носа не кажите!       Дверь захлопнулась за выбежавшими Норико и Мицуо, оставив кухню в непривычной тишине. Тишина, наступившая после их бегства, была оглушительной. Только потрескивание дров в очаге нарушало её.       Юки осторожно поставила миску и взяла совок. Осколки фарфора сверкали на полу, как льдинки. Она опустилась на колени, собирая их с привычной аккуратностью — в Шихино разбитую посуду никогда не выкидывали, а отдавали мастерам для создания новой. — Идиоты, — проворчал Кэндзи, швыряя в угол злополучную тряпку. — Из-за воображаемой мыши пол-кухни перевернули.       Юки кивнула, продолжая собирать осколки. Вдруг её пальцы наткнулись на что-то необычное — край чашки с едва заметным узором. Она перевернула осколок. На внутренней стороне, почти стёртый временем, виднелся крошечный знак — две горы в круге. Печать клана Сакай. — Старый сервиз, — Кэндзи, заметив её интерес, махнул рукой. — Лет двадцать ему, не меньше.       Юки провела пальцем по узору. Этот сервиз могли использовать ещё при отце Дзина. Возможно, из этих чашек пил сам Кадзумаса Сакай... — Выбросишь, — сказал Кэндзи, уже возвращаясь к разделке рыбы. — И пол вымой.       Дверь кухни скрипнула. Нана стояла на пороге, её глаза оценивающе скользнули по разгрому. — Господа остались довольны, — произнесла она, и Юки почувствовала, как сердце забилось чаще. — Особенно чаем.       Кэндзи фыркнул: — Вот только подавать его больше не в чем.       Нана подошла ближе, её стёганые таби бесшумно ступали по полу. Она наклонилась, подбирая один из осколков. — Этот сервиз принадлежал матери господина Дзина, — сказала она тихо. — Он будет недоволен.       Юки замерла. В её руке был кусочек чьей-то истории, чьей-то памяти. — Я... я могу попробовать склеить, — неожиданно предложила она.       Кэндзи и Нана переглянулись. — Бесполезно, — вздохнул повар. — Разлетелось вдребезги.       Но Нана внимательно посмотрела на Юки: — Ты умеешь?       В Шихино Юки часами наблюдала, как старый мастер собирал разбитые вазы, используя лаковый клей и золотую пыль. — Хотя бы попробую, — она кивнула. — Если найду нужные материалы.       Нана задумалась, затем неожиданно улыбнулась: — В восточном амбаре есть лакировочная комната. Возьми там что нужно.       Когда Нана вышла, Кэндзи покачал головой: — Глупая затея.       Юки уже собирала осколки в корзину, аккуратно подбирая даже самые мелкие. — Всё равно попробую, — прошептала она.       За окном ночные цикады затянули свою нескончаемую песню. Где-то в доме, за несколькими стенами, сидели люди, которые пили чай из её рук. А здесь, на кухне, она собирала осколки прошлого — своего и чужого — не зная, удастся ли их соединить снова.