Когда смолкнет марш Мендельсона

Зал пятизвездочного отеля «Империал» утопал в жемчужном сиянии и аромате белых лилий – Кагуя, даже став Сироганэ, оставалась верна своему безупречному вкусу. Музыка лилась тихим, ненавязчивым фоном, не заглушая счастливый гул голосов: Миюки, с непривычной для него, почти мальчишеской, открытой улыбкой, принимал поздравления, а Кагуя рядом с ним светилась таким неподдельным, всеобъемлющим счастьем, что даже циник Ишигами Ю, ныне двадцатишестилетний перспективный разработчик видеоигр с собственной небольшой, но уже нашумевшей студией, почувствовал укол чего-то смутно похожего на светлую зависть. Сам он, к своему перманентному, так и не прошедшему с годами удивлению, ловил на себе заинтересованные женские взгляды куда чаще, чем во времена академии Сютиин. Годы упорной работы над собой, регулярные походы в спортзал и, возможно, просто неумолимый ход времени сделали свое дело: нескладный, вечно хмурый подросток с вечно длинными волосами, закрывающими пол-лица, превратился в высокого, подтянутого молодого мужчину с пронзительным взглядом темных глаз. Теперь эти глаза обрамляла стильная, чуть небрежная стрижка, а не вечная «шторка». На нем идеально сидел дорогой, сшитый на заказ темно-серый костюм, но галстук уже был ослаблен, а верхняя пуговица рубашки расстегнута – духота в зале и изрядное количество выпитого шампанского давали о себе знать. Он стоял чуть поодаль от основного веселья, у длинной барной стойки из темного дерева, и чувствовал себя до смешного, до абсурдного одиноким посреди этого всеобщего праздника любви. «И какого черта я вообще согласился прийти один?» – в сотый, наверное, раз за вечер спросил он себя, отпивая из бокала. Его последняя девушка, с которой он расстался пару месяцев назад, оказалась… слишком правильной. Предсказуемой. Скучной до зубовного скрежета. После всех тех эмоциональных американских горок, что устраивала ему жизнь со школьной скамьи, тихая, безмятежная гавань почему-то не прельщала, а вызывала лишь зевоту. – Ишигами-кун? Не может быть! Ого, какой ты… большой! И… симпатичный! Кто бы мог подумать! Знакомый до боли, звонкий, как серебряный колокольчик, и такой же неугомонный голос заставил его резко обернуться. Чика Фудзивара. Ей было двадцать семь, и она была… ослепительна. Нет, не так. Она была настоящим пожаром. Платье цвета сочной фуксии, смелое, почти на грани фола, облегало фигуру, которой позавидовала бы любая модель с обложки глянца, подчеркивая каждый соблазнительный изгиб. Розовые волосы, которые в школе казались ему верхом инфантильного легкомыслия, теперь выглядели стильной, дерзкой и невероятно идущей ей деталью образа. А глаза… глаза все так же неудержимо смеялись, но в их глубине, за привычными искорками шалости, Ишигами неожиданно для себя уловил тень той же самой затаенной тоски, что тихонько грызла его самого изнутри. – Фудзивара-сан, – кивнул он, стараясь, чтобы голос звучал как можно ровнее и безразличнее, хотя сердце почему-то сделало кульбит. – Ты тоже… не особо изменилась. В смысле, хорошо выглядишь. Очень. Наверное. Чика расхохоталась – громко, заразительно, сверкнув идеально белыми зубами. – О, комплимент от самого Ишигами-куна! Кажется, сегодня точно наступит апокалипсис! Я уж думала, ты и слова доброго не выдавишь по старой памяти. Тоже один скучаешь, наблюдая за этими воркующими голубками? Она грациозно, как кошка, присела на соседний высокий барный стул, и ее духи – что-то невероятно вкусное, сладкое, цветочно-фруктовое, с едва уловимой пряной, дразнящей ноткой – окутали его плотным, дурманящим облаком. Ишигами невольно напрягся всем телом, чувствуя, как по спине пробежал табун мурашек. – Просто наслаждаюсь зрелищем всеобщего счастья, – буркнул он, делая еще один внушительный глоток виски. – Говорят, это заразительно, но, кажется, на меня у вселенной выработался стойкий иммунитет. – О, как я тебя понимаю! – вздохнула Чика, с видом знатока заказывая бармену какой-то невероятно сложный и такой же розовый, как ее волосы, коктейль с зонтиком и вишенкой. – Такое чувство, будто все вокруг давно нашли свои «долго и счастливо», а мы с тобой – два одиноких, никому не нужных сапога на этом роскошном празднике жизни. Только мой сапог на высоченной шпильке и щедро усыпан стразами! Она кокетливо качнула стройной ногой, обутой в изящную серебристую туфельку, которая ловила и отражала свет софитов. Ишигами невольно проследил за этим ленивым, провокационным движением, и что-то внутри, где-то глубоко под ребрами, предательски екнуло, заставив его сделать еще один глоток. Шампанское и легкие коктейли постепенно сменились чем-то покрепче – сначала у Ишигами, который решил, что терять ему сегодня уже нечего, потом, глядя на него с плохо скрываемым любопытством, и у Чики. Языки развязались, как это обычно бывает под воздействием хорошего алкоголя и общей атмосферы «все можно». Они вспоминали школьные годы – вечно серьезного президента, пытающегося казаться еще серьезнее, Кагую с ее изощренными планами, их бесконечные, порой абсурдные, битвы умов, многочисленные проделки самой Чики, над которыми Ишигами тогда лишь презрительно фыркал, а теперь почему-то вспоминал с неожиданной теплотой и даже легкой улыбкой. – А помнишь, как ты с таким важным видом пытался научить меня играть в ту дурацкую игру? – хихикнула Чика, изящно отставив уже третий или четвертый по счету бокал. Ее щеки очаровательно разрумянились, а глаза блестели особенно ярко и немного лихорадочно. – И все время так трагично кричал: «Фудзивара-сан, ну куда вы опять лезете?! Опять не туда! Вы проиграли Боссу!» – Потому что ты действительно постоянно лезла не туда и проигрывала не только Боссу, но и самому тупому боту, – парировал Ишигами, но уже без тени прежнего раздражения. Уголки его губ сами собой поползли вверх, формируя непривычную для него самого усмешку. – Твоя неповторимая тактика «бегу сломя голову вперед и пусть все вокруг умрут» была… уникальна. Неповторима. И абсолютно провальна. – Зато было весело! – Чика игриво, но ощутимо толкнула его локтем в бок, и это простое, почти детское, дружеское касание почему-то вызвало у Ишигами целый рой мурашек, пробежавших по руке и дальше, по всему телу. – А ты всегда был таким занудным, таким… мрачным. Настоящий эмо-кид, только без пирсинга. Будто на твоих хрупких плечах лежала вся вселенская скорбь. «Почти так оно и было, если честно», – подумал Ишигами, вспоминая свои многочисленные школьные драмы и трагедии вселенского масштаба, но вслух сказал лишь: – Кто-то же должен был сохранять остатки здравого смысла и серьезности, пока ты, сэмпай, с энтузиазмом пионерки устраивала очередной локальный армагеддон в стенах студсовета. – Ой, да ладно тебе ворчать, как старый дед! – она игриво махнула рукой, едва не опрокинув свой высокий бокал с розовой жидкостью. Ишигами чисто машинально, на рефлексах, выработанных годами общения с ней, придержал его, их пальцы на одно короткое, но оглушительное мгновение соприкоснулись. Короткий, но ощутимый разряд статического электричества. Или чего-то похуже. Они оба замерли, Чика быстро отдернула руку, словно обжегшись, а Ишигами медленно, слишком медленно убрал свою. Воздух между ними вдруг стал плотнее, гуще, почти осязаемым. – Знаешь, Ишигами-кун, – Чика внезапно понизила голос, и в нем появились какие-то новые, совершенно незнакомые ему до этого момента нотки – чуть хрипловатые, обволакивающие, интимные. – А ты… ты очень, очень сильно изменился. В такую хорошую сторону, что прямо вау. Я почти тебя не узнала сначала, честное слово. Думала, какой-то актер заблудился. – Ты тоже, Фудзивара-сэмпай, – ответил он, неожиданно для самого себя глядя ей прямо в глаза, не отводя взгляда. Алкоголь приятно шумел в голове, смывая привычные защитные барьеры и запреты. – Всегда была невыносимо яркой, а теперь… теперь ты просто огонь. Чистый, концентрированный огонь. Чика зарделась. Настоящий, живой, искренний румянец залил ее щеки, добравшись до кончиков ушей. Он не видел у нее такого, кажется, никогда. Даже когда она проигрывала в очередную настолку или когда ее планы шли крахом. Это было… невероятно мило. И до дрожи в коленках притягательно. – Здесь так душно стало, тебе не кажется? – вдруг сказала она, картинно обмахиваясь ладошкой. – И музыка эта… такая громкая и такая одинаковая. Не хочешь… прогуляться немного? Или… может, подняться? У меня такой шикарный номер с огромным балконом, там точно должно быть посвежее и потише. Предложение, такое простое и невинное на первый взгляд, повисло в воздухе, заряженное невысказанным напряжением. Ишигами прекрасно знал, что это значит. Или отчаянно догадывался. Или просто хотел догадываться, потому что трезвая часть его мозга, еще не окончательно утонувшая в виски, вопила об опасности. «Это же Фудзивара. Та самая несносная, взбалмошная Фудзивара, которая вечно выводила тебя из себя одним своим существованием. Это же чистое, незамутненное безумие!» Но другая мысль, более настойчивая, более пьяная и куда более соблазнительная, шептала прямо в ухо: «А почему бы, собственно, и нет? Ты один. Она одна. И она, черт возьми, невероятно, до неприличия привлекательна. И ты тоже, кажется, ничего такой». – Почему бы и нет, – хрипло, с трудом ворочая языком, ответил он, поднимаясь со стула. Голова слегка, но приятно кружилась. – Веди. Показывай свой шикарный балкон. Номер Чики действительно оказался шикарным – просторный люкс, оформленный в спокойных пастельных тонах, что так резко контрастировало с ее ярким, почти кричащим платьем. Она тут же, войдя, с видимым облегчением скинула свои серебристые «испанские сапоги» на немыслимых шпильках и босиком подошла к огромному панорамному окну, одним движением распахнув стеклянные двери, ведущие на просторный балкон. Ночной город внизу переливался мириадами неоновых огней, как рассыпанные драгоценности на черном бархате. Ишигами остановился на пороге, словно не решаясь войти дальше, в это неожиданно интимное пространство. – Проходи, не стесняйся, чего застыл? – Чика обернулась, и ее улыбка была немного нервной, но от этого не менее соблазнительной. – Чувствуй себя как дома. Хотя какой это, к черту, дом, да? Просто очередной безликий, пусть и дорогой, отель. Она, покачивая бедрами, подошла к мини-бару, встроенному в стену. – Еще по одной? Маленькой. За… за что-нибудь этакое. За то, например, что мы оба оказались самыми эпичными неудачниками на этом пафосном празднике чужой идеальной жизни? Ишигами криво усмехнулся. – Звучит как отличный тост. Почти как девиз по жизни. Она нашла в недрах мини-бара бутылку дорогого коньяка и плеснула им по щедрой порции в низкие широкие бокалы. Они молча, почти ритуально, выпили. Тишина в номере, после оглушительного свадебного гула, казалась почти физически ощутимой, звенящей. Было слышно только их прерывистое дыхание и далекий, приглушенный шум вечно неспящего города за окном. Чика поставила свой пустой бокал на полированный столик и медленно, очень медленно подошла к нему. Так близко, что он снова ощутил этот сводящий с ума аромат ее духов, смешанный теперь с терпким запахом коньяка и ее собственной теплой кожи. Она подняла руку и невесомо, почти не касаясь, коснулась его ослабленного узла галстука, потом провела кончиками пальцев по линии его челюсти, чуть колючей от пробивающейся щетины. – Ты действительно очень, просто невероятно изменился, Ю, – прошептала она, впервые за все годы их знакомства назвав его по имени без всяких дурацких суффиксов. Ее дыхание опалило ему щеку. – Раньше ты был таким колючим, нелюдимым ежиком. Вечно в своих иголках. А теперь… Ее взгляд, тяжелый и влажный, скользнул по его губам, задержался на них на мучительно долгое мгновение. Сердце Ишигами заколотилось так сильно и так громко, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и устроит дикую пляску на дорогом ковре. Все его рациональные мысли, остатки логики и здравого смысла испарились без следа. Осталось только это – она, ее пьянящая близость, ее дурманящий запах, ее обжигающий, обещающий взгляд. – А ты… ты все такая же невыносимо непредсказуемая, Чика, – выдохнул он, сам не узнавая свой голос. Его рука сама собой, будто обладая собственной волей, легла ей на талию, осторожно, но настойчиво притягивая ближе. Тонкий шелк платья не скрывал тепла ее тела, и он почувствовал, как под его пальцами напряглись ее мышцы. – Может быть, в этой самой непредсказуемости и вся прелесть? – ее губы изогнулись в медленной, ленивой улыбке, и она подалась чуть вперед, стирая последние, самые мучительные миллиметры между ними. Поцелуй был как вспышка сверхновой. Горячий, требовательный, немного неуклюжий и отчаянный поначалу, как будто они оба совершенно разучились это делать или, наоборот, вспомнили что-то очень древнее, давно забытое, инстинктивное. Алкоголь, смешанный с внезапно вспыхнувшим адреналином, создавал в крови гремучую, взрывоопасную смесь. Руки Ишигами крепче сжали ее талию, почти до боли прижимая к себе, а потом одна из них скользнула вверх, зарываясь в ее мягкие, пахнущие чем-то сладким и экзотическим розовые волосы. Чика ответила с не меньшим, почти звериным пылом, ее пальцы до боли впились в ткань его пиджака на плечах, словно она боялась, что он сейчас растворится в воздухе, исчезнет, как прекрасный пьяный сон. Он чувствовал, как учащенно, прерывисто бьется ее сердце – или это его собственное отдавалось гулким эхом в каждой клеточке тела, в каждом прикосновении. Ее губы были мягкими, податливыми и невероятно сладкими на вкус, и он целовал ее так, будто пытался вобрать в себя всю ее суть, всю эту неожиданно обрушившуюся на него, запретную, пьянящую женственность. Это было абсолютным, чистым, незамутненным безумием, ошибкой, за которую, возможно, им обоим придется расплачиваться завтрашним похмельем и неловкостью, но это безумие было таким сладким, таким желанным, что остановиться сейчас было просто выше его сил. – Ишигами… – прошептала она ему в самые губы, когда они на одно короткое мгновение оторвались друг от друга, чтобы судорожно глотнуть воздуха. Ее глаза были полуприкрыты, ресницы влажно блестели, а щеки пылали ярким румянцем. – Молчи, Фудзивара, – хрипло, почти рыча, ответил он, снова впиваясь в ее податливые губы. На этот раз поцелуй был глубже, откровеннее, настойчивее. Он чувствовал, как она отвечает ему всем телом, как ее фигура изгибается навстречу его рукам, как она плавится в его объятиях. Его руки жадно исследовали ее спину, очерчивая каждый изгиб, каждую впадинку, скрытые тонкой, почти невесомой тканью платья. Маленькая, почти невидимая молния на спине поддалась его нетерпеливым пальцам на удивление легко, слишком легко. Прохладный воздух номера коснулся ее обнаженной кожи, и она коротко, судорожно вздрогнула, прижимаясь к нему еще теснее, ища тепла. Ишигами, не раздумывая ни секунды, подхватил ее на руки – она оказалась на удивление легкой, почти невесомой, как розовое облачко – и понес в сторону огромной, манящей кровати, не прерывая их бесконечного, головокружительного поцелуя. Слова были не нужны. Да и какие могли быть слова в такой момент? Все было сказано их жадными взглядами, их отчаянными прикосновениями, тихими, сдавленными стонами, которые они уже не пытались и не хотели сдерживать. Дорогая одежда летела на мягкий ковер небрежными, скомканными кучками – его идеально скроенный костюм, ее роскошное дизайнерское платье. В таинственном полумраке номера, освещенного лишь неверным, призрачным светом далеких огней ночного города, проникавшим сквозь балконную дверь, их обнаженные тела сплетались в древнем, первобытном танце страсти и желания. Он никогда, ни в одном из своих самых смелых или самых бредовых снов, не подумал бы, что Чика Фудзивара, этот вечный «ручной хомячок» президента, эта девушка-хаос, ходячее недоразумение, может быть такой… такой невероятно страстной. Такой отдающейся без остатка. Такой настоящей. Под ее тонкими, но настойчивыми пальцами его кожа горела, словно в лихорадке. Каждое ее прикосновение, каждый ее тихий вздох, каждый стон отзывались в нем волной чистого, первобытного, почти животного желания. Он видел ее глаза, широко раскрытые, потемневшие от возбуждения, зрачки расширены, и в них не было и тени привычной игривости или легкомыслия – только всепоглощающая жажда и что-то еще, что-то очень глубокое и ранимое, чего он не мог пока понять, но что притягивало его с непреодолимой силой. А она… она в эту ночь открывала для себя совершенно нового, незнакомого Ишигами Ю. Того, кто так долго и так успешно скрывался за маской вечного пессимиста, циника и мизантропа. Сильного, уверенного, неожиданно нежного и невероятно умелого. Его прикосновения были требовательными, но не грубыми. Он целовал ее шею, плечи, нежную кожу на ключицах, и по ее телу пробегали волны сладкой, изматывающей дрожи. В какой-то момент, когда он особенно нежно коснулся губами чувствительной точки за ухом, она рассмеялась – тихим, сдавленным, почти истерическим смехом, полным искреннего удивления и какого-то детского восторга. – Кто бы мог подумать, Ишигами-кун… что ты на самом деле такой… – Такой какой? – прошептал он, целуя ее в трепещущий уголок губ. – Такой… настоящий. И такой… горячий. Их тела двигались в идеальном, первозданном унисоне, подчиняясь древнему, инстинктивному ритму, который был старше их самих, старше этого города, старше всего мира. Это было не просто пьяное, случайное влечение. Это было нечто гораздо большее, нечто, что, возможно, неосознанно зрело годами под толстым слоем школьных подколов, взаимного раздражения, недопонимания и каких-то очень глубоко спрятанных, тайных, неосознанных симпатий. Сейчас, в этой безликой гостиничной комнате, под покровом бархатной южной ночи, все это, наконец, вырвалось наружу, сметая на своем пути все преграды, все запреты, все сомнения. Каждый стон, каждый взгляд, каждое прикосновение были откровением, открытием друг друга заново. Он чувствовал ее податливое тепло, ее пьянящую мягкость, ее неожиданную, скрытую силу, и это пьянило его сильнее любого, самого дорогого виски. Это была Чика. И это был он. И в этот самый момент ничего, абсолютно ничего другого в этом огромном, суетливом мире для них не существовало.