Когда смолкнет марш Мендельсона

Первые, еще робкие и нерешительные лучи рассветного солнца начали прокрадываться сквозь неплотно прикрытые тяжелые шторы, когда Ишигами медленно открыл глаза. Голова немного гудела – неизбежное последствие вчерашних обильных возлияний и эмоционального взрыва. Он лежал на огромной, непривычно мягкой кровати, и потребовалось несколько долгих, тягучих секунд, чтобы события прошлой, такой невероятной ночи, медленно, кадрами из сюрреалистического фильма, всплыли в его отяжелевшей памяти. Он с опаской повернул голову. Чика спала рядом, отвернувшись к нему спиной, свернувшись милым калачиком. Ее растрепанные розовые волосы разметались по белоснежной подушке ярким, почти вызывающим пятном, одна рука была по-детски закинута над головой. Без своего обычного яркого макияжа, без провокационного платья и тщательно уложенной прически, она выглядела такой беззащитной, такой юной, такой… неожиданно родной. Просто девушка, крепко спящая после бурной, незабываемой ночи. Ишигами очень осторожно, стараясь не издать ни звука, боясь ее разбудить, протянул руку и почти невесомо убрал с ее лица выбившуюся шелковистую прядь. Кожа на ее щеке была теплой и удивительно мягкой на ощупь, словно лепесток сакуры под утренним солнцем. Что, черт возьми, это вчера было? И что ему теперь со всем этим делать? Он тихо, стараясь не скрипнуть предательской кроватью, поднялся, нашел на полу свои скомканные брюки и натянул их. Пиджак и рубашка валялись неподалеку, рядом с ее платьем цвета фуксии – своеобразный живописный натюрморт, молчаливое свидетельство последствий их внезапно вспыхнувшей страсти. Хаос, который они оставили после себя, был почти таким же грандиозным, как и хаос в его голове. Он подошел к огромному, во всю стену, окну. Город внизу уже просыпался, оживал, наполнялся звуками и движением, словно гигантский муравейник, сбросивший ночное оцепенение. В школе Чика Фудзивара была для него неиссякаемым источником постоянного, почти физического раздражения. Шумная, нелогичная до абсурда, вечно сующая свой любопытный нос не в свои дела, способная разрушить любую, самую тщательно выстроенную упорядоченность одним своим легкомысленным появлением. Ее смех звучал для него тогда как скрежет металла по стеклу, а ее идеи – как прямой путь к очередному локальному апокалипсису. Он безжалостно подтрунивал над ней, она, впрочем, не оставалась в долгу и отвечала ему тем же. Это была их странная, извращенная форма общения, их способ взаимодействия. Он никогда, ни на одну короткую, предательскую секунду, не задумывался о ней как о… женщине. Объекте желания. По крайней мере, ему так всегда казалось. Он себя в этом упорно и старательно убеждал. А теперь? Теперь все его тщательно выстроенные представления, все его стереотипы о ней рухнули в одночасье, рассыпались в прах, словно карточный домик под ураганным ветром. Прошлой ночью он увидел совершенно другую Чику. Страстную, нежную, на удивление уязвимую и открытую. И, что было самым удивительным и пугающим, ему это понравилось. Чертовски, до дрожи в коленках, понравилось. А еще он вдруг с абсолютной, почти болезненной ясностью понял, что за ее вечной, порой утомительной жизнерадостностью и кажущейся, напускной поверхностностью всегда скрывалась неожиданная глубина, которой он в силу своей тогдашней зашоренности и юношеского максимализма просто не замечал или упрямо не хотел замечать. Может быть, все ее школьные «чудачества» и эксцентричные выходки были лишь отчаянным способом привлечь к себе внимание? Или неуклюжей попыткой скрыть собственную неуверенность и ранимость под маской беззаботной веселушки? Чика зашевелилась на кровати и что-то неразборчиво пробормотала во сне, мило наморщив нос. Ишигами замер, боясь дышать. Она медленно открыла глаза, несколько раз моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд, и наконец посмотрела прямо на него. Секундная растерянность в ее заспанных, чуть припухших глазах, а затем – легкая, чуть смущенная, но обезоруживающе искренняя улыбка. – Доброе утро, Ишигами-кун. Или теперь уже можно просто Ю? – ее голос был хриплым ото сна и немного усталым, но от этого не менее приятным, даже каким-то интимным. – Доброе, – ответил он, чувствуя, как предательская краска заливает его щеки, и ощущая себя нелепо, как нашкодивший школьник, пойманный с поличным. – Фудзивара-сэм... Чика. Она села на кровати, плотнее придерживая белоснежную простыню у груди, хотя скрывать, по большому счету, было уже нечего. Ее взгляд был на удивление ясным и трезвым, без малейшей тени вчерашнего алкогольного дурмана. – Ну и ночка выдалась, да? – она усмехнулась, и в ее глазах снова заплясали знакомые озорные искорки. – Похоже, мы вчера немного… скажем так, увлеклись. Немного вышли за рамки приличий. Совсем чуточку. – Немного? – Ишигами тоже не смог сдержать кривой усмешки. – По-моему, мы вчера установили новый мировой рекорд по неожиданным сюжетным поворотам. Хотя, если так подумать, напиться и переспать на чужой свадьбе с тем, кто тебя в школе неимоверно раздражал, — это, кажется, самый избитый сюжетный ход в третьесортном романе. Она посмотрела на него долго, внимательно, будто видела впервые. – Знаешь, Ю. В школе ты меня тоже часто просто жутко бесил. До белого каления. Вечно всем недовольный, саркастичный, мрачный, как грозовая туча перед ливнем. Но… – она на мгновение закусила нижнюю губу, словно подбирая слова, – в тебе всегда было что-то… настоящее. Какая-то несгибаемая, упрямая честность, что ли. Даже когда ты говорил откровенные гадости, ты был в них искренен. И это, как ни странно, всегда интриговало. И даже немного… привлекало. Ты был как неразгаданная головоломка, которую хотелось то ли сломать, то ли собрать правильно. – А ты, Чика, – Ишигами решительно подошел и сел на самый краешек кровати, стараясь не смотреть на ее обнаженные плечи, очерченные мягким утренним светом, – была для меня как стихийное бедствие в розовом цвете. Персональный армагеддон. Но, знаешь, даже за самым разрушительным и непредсказуемым ураганом иногда бывает чертовски интересно наблюдать. Особенно когда вдруг понимаешь, что под всем этим внешним хаосом и легкомыслием скрывается… что-то очень яркое, теплое и на удивление хрупкое. Вчера ночью я, кажется, впервые это по-настоящему увидел. И почувствовал. Ее глаза на мгновение блеснули чем-то очень теплым и нежным. Казалось, на долю секунды спала ее привычная маска неунывающей оптимистки, обнажив что-то более глубокое и ранимое. – Так значит… все это было не просто от отчаяния, одиночества и слишком большого количества выпитого? Ишигами посмотрел на нее – на ее растрепанные розовые волосы, разметавшиеся по плечам, на легкий, едва заметный румянец на щеках, на любопытство и какую-то совершенно новую, незнакомую ему доселе нежность в ее взгляде. И впервые за очень долгое, почти бесконечное время он почувствовал не привычное гнетущее одиночество и вселенскую тоску, а что-то совершенно иное, легкое и теплое, похожее на… робкую, почти безумную надежду. – Думаю, алкоголь и общая атмосфера просто помогли нам наконец сбросить маски и увидеть друг друга, – сказал он медленно, тщательно подбирая слова. – А что будет дальше… кто знает? Может быть, стоит попробовать узнать? Дать этому… нашему безумию… шанс? Чика улыбнулась – той самой своей широкой, открытой, обезоруживающе искренней улыбкой, от которой на душе всегда становилось чуточку светлее и теплее, даже у такого прожженного циника, как он. – Может быть, и стоит,Ю. Может быть, и стоит. Но сначала – кофе. Очень много крепкого, горячего кофе. И, возможно, нам придется придумать какое-нибудь очень правдоподобное объяснение для молодоженов, почему мы так эпично пропустили сегодняшний утренний бранч. А заодно придумать гораздо более цензурную историю, как мы с тобой так внезапно "увиделись" в новом свете. Ишигами рассмеялся – легко и свободно, как не смеялся уже очень давно. Да, это точно будет невероятно неловко. Но почему-то эта мысль его больше совершенно не пугала. Рядом с этой непредсказуемой, взбалмошной, яркой, и, как внезапно оказалось, невероятно притягательной женщиной, даже самая неловкая ситуация казалась началом чего-то нового, захватывающего и определенно интересного. Чего-то такого, что он, к своему собственному удивлению, совершенно точно не хотел бы упустить. И кто знает, возможно, стены этого роскошного отеля, ставшие молчаливыми свидетелями их сумасбродной ночи, однажды услышат и звон свадебных бокалов в их честь.