Триумф окраплённый расплатой

Пробуждение было не из лучших. Оно пришло не с рассветом, а так, будто чьи-то пальцы впились в края сознания и разорвали его как гнилую ткань. Если оценивать, то примерно между "Ёб твою дивизию" и "Лучше б сдохла". Она лежала на твёрдом полу в каком-то помещении. Разум пробивался сквозь липкую паутину забытия, каждый нерв огрызался болью. Тело ощущалось неподъёмной, старой чугунной наковальней, скованный холодом пола организм был чужим. Язык прилип к нёбу как к ржавой пластине. Комната тихая и тёмная, без искусственных источников освещения. Только косой луч вонзался сквозь окно золотистым кинжалом света, разрезая потолок. Аура, овевающая место- густая, как смола, вытекающая из трещин в стенах. Воздух вязкий, пропитанный запахм плесени и чего-то кислого. В пыльном столпе кружились мотыльки -призраки, их крылья отсвечивали серебром. Чешуёй мёртвой рыбы. Нужно было вставать. Первый рывок - тело свело судорогой. Третий - зубы впились в губу, кровь солёная, как и слёзы. Пятый - пальцы царапают камень, оставляя красные росчерки. Десятый ( или пятнадцатый, счёт смыло волной тошноты) - и вот она уже сидит, прислонившись к стене, дышащей сыростью ей в затылок. Ладони скользят по осыпающейся штукатурке, взгляд выхватывает детали: дверь с выщербленным косяком, цепи, накрепко прикованные к ней, тот самый луч, что теперь дрожит у её ног. Неоформленный, обжигающий, - лента природного огня. Место в котором она находилась определённо было домом. Но не жилым. Старым. Нет, скорее древним. Оно дышало древностью — не возрастом, а ядом времени, разъевшим камни до трухи. Стены, похожие на пергамент, пропитанный веками: трещины вились по штукатурке, как вены на высохших руках, а облупившаяся краска шелушилась. Потолок, прогнувшийся дугой, напоминал грудную клетку исполина застывшего в немом крике, — каждое ребро балок проступало под тонкой кожей побелки, готовое рухнуть от шепота. А в углу, под саваном серого налета, лежала истлевшая, распавшаяся на пласты толстая книга. Воздух дрогнул вибрацией. Свет раздробился в пыли, внезапно сплетаясь в силуэт: высокий, узкокостный, со старой, морщинистой кожей. Эльф возник из тени беззвучно. Его глаза, слишком большие для лица на которм они распологались, мерцали двумя искорками, а в руках, длинных и жилистых дрожала корзинка. Его плащ, сшитый из заплат шелестел тише паучка, плетущего паутину. Он не шагнул к Гермионе на встречу, лишь немного потоптался там где появился, но поставил корзинку на пол. Оттуда пробивалась тонкая струйка пара, и запах - ржаной хлеб, тмин. Что-то тёплое, до слёз знакомое. Домовик залез рукой в своё рваньё, достал оттуда ложку, аккуратно наклонился и положил её рядом с плетёнкой. Он отступил назад и проскрипел неестественно высоким голосом: - Еда для "мозга Поттера" Глаза Гермионы расширились. - Что ? Но тот не ответил,- просто исчез. Только корзина осталась, дымящаяся, нахально живая среди мёртвых каменных стен. Пузырьки жира в похлёбке лопались с тихим "пуф". Дрожащая рука сама потянулась к миске. Горячее. Настоящее. Тень запаха прошлого, когда слово дом ассоциировалось с счастьем, а не тленом. Гермиона взяла тарклку в руки, и на минуту в мысли закралось одно-единственное предположение: "Отравят ли ? ". Но надолго оно не задержалось, голод был сильнее. Первый глоток - губы обожгло, но она не оторвалась от миски. Похлёбка обволакивала язык,- густая, с дымной горчинкой, вываренная на углях сожжённых воспоминаний. Мясо таяло во рту, ячмень хрустел на зубах, напоминая о полях, запахе сена... О смехе, который когда-то не требовал усилий. Она ела неловко, проливая бульон на руки. Каждая ложка заставляла дрожать. Не от страха, а от странной благодарности к этому куску нормальности в аду абсурда. Взгляд суользнул по стенам, пока челюсти механически пережёвывали хлеб. Плесень на потолке чередуясь проплешинами складывалась в затейливые узоры непонятных форм, и Гермионе подумалось, что это зрелище идеальное олицетворение нынешнее состояние её памяти. Обрывки, крики. Чьи-то руки, опустившие обморочное тело на пол. И щелчок замка, похожий на сломанную кость.