Чего бы Иисус никогда не сделал

Из грязной кладовой доносились такие звуки, что если бы кто-то их услышал, то поспешно бы закрыл уши и удалился, успев нещадно покраснеть. Если бы эти кто-то увидели, что издавал их Орфей, не поверили бы глазам. Пощёчина. Потом ещё одна, и ещё, у него уже звёзды в глазах, но все равно изо рта со злостью вырывается: - Тряпка! Сильнее не можешь?! В этот момент крепкий удар прилетает прямо в живот. Орфей сгибается пополам от резкой боли, а после бессильно падает на пол. В глазах темнеет, но даже так удар недостаточный, чтобы его вырубить. Не доставлять же ублюдку над ним удовольствие: - Слушай, если ты вдруг случайно умрёшь, мне логичнее будет подстроить всё так, будто это было преднамеренное убийство. Его объяснить и то легче. Орфей больше не выкобенивается. Чувствует, как сильные руки за волосы поднимают его над полом, чужой взгляд критично осматривает его - сначала думается, будто с беспокойством и заботой, но нет, на деле просто проверяет, в сознании ли писатель. Его рывком переворачивают на живот, каменная крошка больно впивается в щёку, грудь, пах, на теле теперь уже точно не осталось живого места. Ну наконец-то. Резкий толчок заставляет охнуть, шлепки по итак избитой в кровь заднице эхом отражаются от стен кладовой. Орфей действительно в сознании. Ещё есть силы дышать: - Быстрее, блять, Кэмпбелл, быстрее! - Кэмпбелл действительно начинает двигаться быстрее, сильнее вбивается в податливое тело, прижимает собою к полу - каменные песчинки уже будто вошли под кожу и теперь саднили где-то внутри. - Нор-тон..Я сейчас- Договорить он не успевает, изо рта вырывается громкий стон. Под животом расползается липкая лужа, пыль и песок прилипают к коже, смешиваясь с ещё тёплым семенем. Через несколько секунд над ухом раздается низкое мычание - Нортон себе стонать не позволял, как бы не хотелось. В себя он пришел быстрее писателя, встал, застегнув ширинку брюк, и критично осмотрел ещё лежащее на полу тело: - Выглядишь как потаскуха. Серьезно, даже у уличных шлюх не такой жалкий вид. Если бы он мог, он бы избил Нортона. Прямо сейчас. Проблема в том, что для этого нужно хотя бы сфокусировать взгляд. - Завались, псина, тебя никто не спрашивал, как я выгляжу. Нортон вздыхает. То ли плохой пример заразителен, то ли они оба всегда такими были, но рядом со старателем Орфей будто терял всё напыщенное уважение, выражающееся исключительно в сложных словесных конструкциях и обращении на "вы". Глупо было бы думать, что он хоть кого-то по-настоящему уважал. Даже после этого милого диалога Кэмпбелл поднимает писателя с пола. Придерживает, чтобы тот не вписался бедовой головой в стену, сам накидывает на него пиджак. Рубашка починке не подлежала, так и оставшись лежать на одном из старых, как мир, деревянных стеллажей. - Идти можешь? - ... Щёки красные : то ли от пощёчин, то ли от пола, то ли от слёз. - Можно тебя попросить - - Понял, стой смирно. Неловко будет потом. И стыдно тоже. Сейчас ему и хорошо, и плохо, и тянет блевать, но на руках у Нортона это сделать проблематично. Можно конечно прямо на блестящую от пота неприкрытую грудь, но тогда до комнаты он точно будет добираться на четвереньках. Казалось, он просто не может по-другому. Каждый раз, каждую ночь, или день, или утро, за каждым углом, на каждом столе в этом огромном поместье, во всех позах, единственное, о чем он просил - сильнее. Больнее. Он просто бесчувственная, пропащая сволочь. Мразь. Вот он кто. Его наклонности казались ему абсолютно логичными. Ему хотелось этих актов унижения, морального и физического. Без них секс для него виделся серым пятном. Однажды в одной умной книжке юный Орфей прочитал, что люди склонны к обездвиживанию себя, потому что хотят как бы переложить ответственность. Чтобы к ним отнеслись с трепетом, пока они беспомощны. Брехня. Ему не хотелось трепета. Ему хотелось, чтобы пока он был связан, его избивали и драли одновременно. Потому что он этого заслужил. Единственный, с кем он нашел взаимопонимание в своей маниакальной любви к боли был, как ни странно, Нортон. Нет, старатель не хотел чувствовать боль, наоборот, её хотелось кому-нибудь причинить. Бить кого-нибудь, унижать, и одновременно трахать. Потому что он этого заслуживает. Никто не должен был знать, что их связывает, при третьих лицах все было как обычно: язвительный писатель, не знающий страха и меры, и угрюмый шахтер, неуютно чувствовавший себя в обществе высшего света. Всё менялось, когда они оставались наедине. - Слушай, скажи мне честно, я ведь ублюдок? Сегодня обошлось без экзотики, никаких кладовых, самая обычная Орфеевская кровать. Нортон, заправлявший рубашку в брюки, после этого вопроса косо взглянул на писателя: - Ещё какой. - Тогда ударь меня ещё раз. Нортон медленно подошёл ближе к кровати. После их развлечений торопиться Орфей никуда не собирался, раскинувшись в одной расстёгнутой рубашке на мятых простынях. Нортон дал ему пощёчину с такой силой, что голова повернулась в другую сторону. - Я тебя не понимаю. Тебе ведь больно, по-настоящему, зачем тогда продолжаешь все это. - А что, тебе что-то не нравится? Хочешь убрать элемент избиений из наших скромных посиделок? - Ни в коем случае, мне нравится, что можно безнаказанно выпустить на ком-то пар. Просто трахать тебя было бы слишком скучно. - Нортон хотел было вернуться к поправлению своего внешнего вида, но писатель продолжает. - Я просто думаю, что заслужил этого.