Когда цветёт ковыль

      Ярко-алый раскалённый солнечный диск медленно скрывался за горизонтом. Его последние лучи, словно стрелы, пронзали небо. Седой ковыль на холмах переливался серебряными волнами, так сильно напоминающими море. Вечерний воздух был наполнен сладким запахом степного разнотравья и прогретой за день земли.       Весеннее ленное марево разбивали конское ржание, плач пленников, да снующие туда-сюда воины, громко перекрикивающиеся друг с другом. Остывающий воздух дрожал, наполненный запахом горькой полыни, примятой копытами лошадей.       Сидя, связанный с другими пленниками, Чонгук краем сознания подметил, что место для ночлега выбрано превосходно: рядом, в ливаде, за частым пролеском, течёт бурный ручей, а степной простор вокруг даёт волю для размещения целого войска. Несмотря на обстоятельства, омега с упоением вдыхал родной запах степи. Он чувствовал, как лёгкий ветер путает выбившиеся из косы волосы, как щекочут ноги стебли высокой травы, как ласково гладят щеки лучи заходящего солнца.       В полной мере наслаждаться ощущениями ему не давали горестный плач и причитания омег, которых вместе с ним забрали из поселения. С того времени, как их, ничего не понимающих, испуганных и растерянных, связали и затолкали на скрипучую повозку, они не переставали рыдать и молить их отпустить. За эти бесконечные часы Чонгуку до тупой головной боли надоели стенания его товарищей по несчастью. Сам он, стараясь отвлечься, то вслушивался в шелест трав и разговоры воинов, то, будто заворожённый, всё прокручивал в голове вчерашний день. От этого тоже уже слегка подташнивало. Он не первый раз видел набеги на поселения, не первый раз вынужден полагаться на судьбу. Но каждый раз его удивляли крики и плач пленников. Сам он не понимал, зачем так надрываться, если их никто ещё и пальцем не тронул. Зачем тратить силы, которые могут пригодиться для побега? Даже когда ему было пять, и на них напали степняки, маленький омега не кричал, хоть и очень испугался, лежал тише воды под закрывшей его собой мамой, уже, наверное, понимая, что мама больше не встанет, что она отдала свою жизнь в обмен на его.       Откровенно, тогда всё было гораздо страшнее и хуже, чем сейчас. Тогда, если б не выжившая чудом нянька Млава, которую потом Чонгук всю жизнь называл бабушкой, он бы сгинул в точно такой же вольной степи, среди погибших воинов и челяди, рядом с мамой. А сейчас же, несмотря на то, что на их поселение напали, но не пролили и капли крови простых жителей. Да и цель у напавших была иная: никто не собирался грабить и убивать невинных, а пленников, скорее всего, угнали даже не на продажу, а для чёрной работы. И даже так их никто не бил и не распускал руки: просто связали, втолкнули на повозку, привязав ещё и к ней, да как-то не очень уж убедительно пригрозили расправой в случае побега. Чонгук не впечатлился. А вот его вынужденные соседи — очень даже.       Часто принося в поместье к наместнику травы, Чонгук знал, что тот шёл против власти кагана, знал, что он набирал союзников для восстания, нередко видя в поселке наёмников и сомнительной наружности гостей. Видимо, узнал об этом и повелитель. И вчера, когда Чонгук собирался на базар продавать свои травы и настойки, раннее утро началось не с петушиным криком, а звоном мечей. Если бы лекарь вопреки всему остался в своей лачуге, находящейся немного в отдалении от поселения, то не сидел бы сейчас здесь. Но нападение застало его на базаре, где он только начал раскладывать свой товар. Ларисии тихо устранили дозорных и беспрепятственно вошли в поселение, после чего быстро подавили сопротивление защитников и захватили дворец наместника. Чонгук попал в плен в числе первых, вместе с несколькими омегами, которые также, как и он, продавали на базаре своё ремесло. Ещё вчера ранним утром эти омеги задирали носы, презрительно называя Чонгука ведьмовским отродьем и дикарём, а сегодня жмутся друг к другу в страхе и льют слёзы. Не далее, чем на прошлой неделе, один из них, пухлощёкий и румяный Салифан, первый красавец поселения, сначала слезно умолял Чонгука собрать для него сбор, позволяющий сбросить ненужное, нагулянное не от мужа дитя, а после категоричного отказа пустил слух, что видел, как Чонгук приносил кровавую жертву своим языческим богам. За такое могли и казнить, но дальше слухов эта новость не пошла. Чонгука всё также побаивались и недолюбливали, но и избавляться от единственного травника и лекаря не спешили. Вот если бы бабушка ещё была жива, или их предшественник, который несколько лет назад умер от чахотки, то омегу, скорее всего, сжили бы со свету не задумываясь.       И сейчас, честно, если б не верёвка, лекарь бы отсел от своих односельчан как можно дальше. За годы жизни в поселении он так и остался для всех чужаком, что, однако, не мешало местным бегать к нему за помощью. Родившись на севере, Чонгук слишком непохож был на местных. Голубоглазый и светловолосый, он был как белая ворона среди смуглых и чернявых жителей Хазарского Каганата. Для них он был слишком блеклым и невзрачным, скорее пугающим своей холодной красотой, чем привлекательным.       Его детство прошло в постоянном ощущении чуждости. В степи, среди шумных, загорелых детей, Чонгук чувствовал себя одиноким и неприкаянным. Его светлые волосы, постоянно спутывающиеся от ветра, выделяли его из толпы, как выделяется в серо-зелёной степи яркий цветок мака. Он предпочитал уединение, проводя часы в лесу и у реки, наблюдая за игрой света на воде, собирал для бабушки травы или забирался на высокие холмы, откуда открывался бескрайний вид на равнину, где находилось их поселение. Его голубые глаза, казалось, поглощали бескрайнее небо, отражая его бездонную синеву. Они не были холодными, не были злыми, скорее задумчивыми и грустными, словно хранили тайну, которую он не мог никому рассказать. Ввиду своей омежьей сущности он был хрупким, не таким выносливым, как его сверстники-альфы, но и не таким изящным, как девочки-омеги. Такие мальчики-омеги, как он, хоть и не были редкостью в Хазарии, но и частым явлением тоже не были. Правда, в отличие от Руси, здесь парни-омеги, способные дать жизнь, хотя бы не подвергались презрению.       Смешно, что и на Родине Чонгук казался инородным. Рождённый от союза сына князя-викинга и дочери хана печенегов, он унаследовал от красавицы-матери степняцкие черты лица и восточный разрез глаз, а от отца — цвет глаз и волос.       Степь медленно остывала, даря приятную прохладу измученным дневной жарой людям. Погружённый в себя, Чонгук не заметил, как споро были поставлены шатры и разведены костры. Однако возле одного из шатров какая-то тревожная суета всё никак не успокаивалась, привлекая внимание одного конкретного пленника. В тот шатер постоянно заходили ларисии, вынося обратно окровавленную ветошь, а тархан с серьёзным и суровым лицом давал распоряжения воинам, обустраивающим лагерь. Когда он вместе с одним из ларисиев проходил мимо пленников, Чонгук окликнул его:       — Господин! Господин, простите мою дерзость, я — лекарь из поселения, у вас есть раненые, могу ли я чем-то помочь? — омега и сам не очень понимал, почему предложил помощь своим пленителям. Возможно, его до края допекли слёзы и заунывные всхлипы других пленников (право, десять омег, а завывают как сотня навей), возможно, взыграл лекарский дух (по мнению Чонгука, если кому-то рядом требуется лечение, он постарается помочь).       Тархан окинул пленника суровым взглядом, словно выискивая в лице юного омеги подвох, но, не обнаружив ничего, кроме усталости, велел воину отвязать Чонгука, оставив пока что его руки связанными вплоть до самого шатра. От долгого сидения на земле в одном положении ноги казались ватными и будто чужими, но его быстро и без затей дёрнули вверх, и, не дав опомниться, воин повёл его за тарханом к шатру. Чонгук чувствовал, как спину прожигают ненавидящие взгляды десяти омег: ещё бы, чужак выслуживается перед захватчиками, наверняка теперь на него ещё и клеймо предателя повесят. Вслед летели злобные шипения и оскорбления, отчего-то даже всегда кроткая Соран, с которой у Чонгука не было конфликтов, злобно обозвала его ханской шкурой. Впрочем, ему это было безразлично. Это этим глупым омегам было что терять, их вырвали от родителей и мужей, забрали из привычного быта. А Чонгук, привыкший быть сам по себе, не сильно-то за былой уклад держался. Из всего богатства — ветхая хижина, которая много лет была заброшена до того, как они с бабушкой в ней поселились. У него не было ни родных, ни друзей, по которым можно было бы тосковать и которые тосковали бы по нём. А как травнику — ему везде работа найдется.       В шатре оказалось тихо, и сильно пахло кровью. Чонгук, быстро оглядев раненых, для себя отметил тех, кому его помощь нужна в первую очередь, затем тех, кому уже ничем не помочь. Тех, кто справится и без лекаря, было всего двое; свои раны они обрабатывали сами. Обречённых было тоже немного. Тяжело раненых, которых можно было спасти, оказалось трое: совсем юный мальчишка, немногим старше самого Чонгука, разменявшего в этом году семнадцатую зиму, могучий воин в летах и статный крупный мужчина, в котором легко угадывался, даже сквозь призму ранения, налёт власти.       В принципе, отряд понёс очень маленькие потери. Всё могло бы быть куда хуже, будь их наместник менее глуп и самоуверен, и выстави на защиту поселения воинов, а не, будучи уверенным в своей несокрушимости, устроил накануне пирушку, на которой упилась добрая половина стражи.       Чтобы помочь раненым, Чонгуку нужна была его сумка с травами, о чём он и попросил тархана:       — Господин, когда меня схватили, на мне была сумка с травами и настойками, её потом скинули в общую поклажу. Скажите, могу ли я ей воспользоваться?       — Сумку сейчас принесут, в твоих же интересах сделать всё возможное, чтобы спасти кагана. — голос тархана был также суров, как и он сам — человек, привыкший раздавать приказы воинам, не разменивался на любезности. У Чонгука же похолодели руки, когда он понял, во что ввязался: теперь от его действий зависит жизнь повелителя Хазарского каганата. Быстро сбросив с себя липкое волнение, омега принялся осматривать глубокую рану в боку кагана, оставленную, судя по всему, кинжалом, да ещё и отравленным. Кровь не переставала медленно выступать, тягучая и тёмная, как от змеиного яда.       —Господин, повелителя ранили отравленным оружием, яд уже попал в кровь. Судя по тому, что я вижу, яд не смертельный, его задача скорее предотвратить заживление, большую опасность сейчас представляет сама рана: если её не почистить, начнётся заражение. Хоть внутренние органы и не задеты, но кинжал глубоко вошёл в плоть, повреждены крупные сосуды. Нужна горячая вода, ветошь и какой-нибудь острый нож, мне нужно вскрыть рану.       — Ты уверен, что справишься? Мы не можем позволить себе ошибки. Учти, омега, один неверный шаг — и ты ответишь головой.       — Я понимаю вашу тревогу, у меня есть опыт лечения таких ранений: стражи в поселении часто приходили ко мне после стычек с кочевниками. Все необходимые травы для выведения яда и снятия воспаления у меня есть.       — Хорошо, я тебя понял. Сейчас принесут остальное. — Тархан развернулся к воину, жестом велев принести всё, что просит лекарь. У Чонгука этот молчаливый исполин вызвал какое-то иррациональное любопытство. С виду крупный, суровый альфа, одним своим видом внушающий трепет, тем не менее, был сдержан, угрюм, но за всем этим просматривалось искреннее беспокойство за повелителя. Когда в шатер внесли всё необходимое, Чонгук приступил к работе под присмотром тархана. Ясно, что ему здесь не доверяют, но и выбора как такового не было: довериться лекарю и помочь кагану, или оставить всё как есть и пойти на плаху за смерть повелителя.       Следующие несколько часов Чонгук трудился, обрабатывая сначала рану бессознательного повелителя. Он очищал и обрабатывал ранение, снимал примочками и настойками воспаление, чтобы можно было наложить швы. Всё это время в шатре стояла полная тишина, лишь где-то на улице стрекотали кузнечики да переговаривались воины.       Работу омега закончил только к рассвету, успев помочь и двум другим раненым, которым также необходимо было лечение: юноше зашил глубокий порез от меча на бедре, а вот со вторым воином работы хоть было и меньше, но случай был сложнее — упав с лошади, тот расшиб голову. От усталости у Чонгука тряслись руки и слипались глаза, но он не позволял себе задремать даже на минутку. Сейчас наступало самое опасное время, которое покажет, сдюжат ли его невольные пациенты, или отправятся к предкам. Хотелось бы, чтобы сдюжили.       Утром тархан лично принёс Чонгуку чашку кулеша, от чего голодный и благодарный омега едва не расклеился и не пустил слезу. Сказывалась усталость и напряжение, спал и ел лекарь более двух суток назад. Не то чтобы Чонгук никогда не плакал, но случалось такое настолько редко, что по пальцам одной руки можно было пересчитать, и совсем уж в крайнем случае. Он вообще лишний раз старался не показывать свои чувства людям, помня наставления мамы: показывая свою слабость, ты становишься открытым для удара, а больнее всего бьют те, кто знает, куда бить.       Мама была не по годам мудрой. Будучи первой красавицей стойбища, отличной охотницей и воином, ей пророчили славную судьбу. Только та самая судьба распорядилась иначе. Её, храбрую луноликую дочь степей, выдали замуж за княжича русичей. Ни мама, ни отец не хотели этого, но закрепить мир их отцы решили, связав судьбы своих детей. Слишком разные и юные, они тяжело сходились. И, вроде, даже смогли ужиться. А потом родился Чонгук. Омега в княжеском роде, позор для отца и отрада для мамы. Имя ему тоже дала мама, когда это отказался делать отец. Бабушка рассказывала, что он в тот день будто с цепи сорвался. Кричал, что у него не мог родиться подобный выродок, обвинял маму в измене и угрожал утопить «проклятую блудницу и нечистого ублюдка». Тогда за них с мамой заступился дед. Князь выгнал сына из терема, чтобы тот успокоился, велел челяди привести всё в порядок, и позже объявил на совете, что у княжества родился наследник, при рождении названный Чонгуком, а принятый в княжеский род Светозаром.       Позже именно дед, когда мама восстановилась, отвёз их в небольшую деревню за городом, где и рос Чонгук в тишине березовых рощ. Маму и деда омега помнит уже очень смутно, отца же не знает вовсе. Иногда, нет-нет, да всплывает в памяти мамин ласковый голос, поющий ему колыбельную, её толстые чёрные косы с вплетёнными в них подвесками, да раскатистый смех князя, который часто приезжал навещать любимого внука. С тех давних времён у Чонгука в напоминание о родных осталась только деревянная свистулька, когда-то вырезанная для него дедом.