Когда цветёт ковыль

      Каган очнулся утром, когда Чонгук менял повязку на его ране. Лекарь сосредоточенно убирал присохшую ветошь, когда его руку внезапно поймали жесткой хваткой.       — Кто ты? — несмотря на слабость, пальцы альфы крепко сжимали омежье запястье, казавшееся тонким и хрупким в захвате крупной ладони.       — Моё имя Чонгук, я лекарь, господин. Меня взяли в поселении с другими пленными, а я вызвался помочь раненым. Ваше ранение оказалось достаточно серьёзным. Яд в ране сам по себе не смертелен, но именно он вызвал сильное воспаление и не давал ей заживать. В условиях долгой дороги, жары и отсутствия лечения до столицы, боюсь, вы вряд ли добрались бы живым. А если бы и добрались, это бы ничего не изменило — заражение и потеря крови к тому моменту уже стали бы смертельными.       Каган поморщился, словно глотнул прогорклого вина, и взгляд его — обычно острый и пронзительный, а сейчас затуманенный болью и слабостью — вперился в лицо Чонгука.       — Лекарь, говоришь? — прохрипел он, ощущая, как слова царапают горло, словно сухой песок. — Пленные не лечат своих пленителей. Разве ты не знал? Или ты настолько отчаянный, что думаешь, будто можешь решать, кому жить, а кому умирать?       Чонгук, казалось, ничуть не испугался. Его глаза, светлые и спокойные, встретились с тёмным взглядом альфы. Даже в болезни этот мужчина был потрясающе красив, словно само воплощение Ярилы. Его властный взгляд завораживал своей глубиной, заставляя беспрекословно подчиняться каждого.       — Я не выбирал, кому помогать, господин. Я сначала даже не знал, кто вы. Мой лекарский долг — помогать каждому, кто нуждается в моей помощи. Ваша жизнь была на грани, и я протянул руку. Неужели это преступление?       — Ты слишком смел — как для пленного, так и для простого омеги, — альфа отпустил руку Чонгука, давая ему возможность продолжить начатое ранее лечение. Слова лекаря звучали прямо и открыто, без грамма фальши или раболепия, с которыми обычно разговаривали с каганом. Повелитель привык к лести и повиновению, а тут — настолько обнажённая честность.       — И какую награду ты хочешь за спасение моей жизни? Деньги? Земли? Может быть, власть? — Было интересно, что же выберет этот странный омега: от такого предложения отказался бы только либо глупец, либо безумец.       — Ничего. Мне не нужно ничего. Я лечу вас не потому, что рассчитываю на вашу милость или преследую корыстные цели. Я уже говорил — это мой прямой долг. — Чонгук нахмурился и, поджав губы, начал накладывать чистую повязку. Он сам не понимал, почему ему было неприятно слышать от кагана все эти предложения. Не было ничего необычного ни в высокомерном тоне, ни в недоверии, но всё равно что-то неприятное царапало внутри, будто засевшая заноза. Было ощущение, что он сделал что-то, из-за чего теперь приходится оправдываться.       — Долг, говоришь? — усмехнулся альфа, приподнимаясь на локоть. Его глаза снова впились в лицо омеги, словно ища там подтверждение своих мыслей. — Что ж, твой выбор. Но помни, Чонгук, в этом мире ничто не делается просто так. Даже у долга имеются свои причины и своя цена, пусть твои я пока и не понимаю.       Чонгук, закончив с повязкой, отстранился, чувствуя, как слова кагана обжигают кожу. «И чего он ко мне прицепился? Что странного в моих словах, что он не может просто в них поверить?» — промелькнуло в голове, но тут же омега сам себя осадил. Зачем тратить силы на попытки понять того, кто сам не желает быть понятым?       — Как скажете, господин. Мне нет надобности убеждать вас в мотивах своих поступков, тем более когда вы уже сами составили для себя мой портрет, — спокойно ответил Чонгук, собирая остатки трав. Его голос звучал ровно, несмотря на то что внутри бушевал тихий шторм. Как же сложно говорить с сильными мира сего, привыкшими измерять людей в эквиваленте материальных ценностей. Что бы ни думал там себе повелитель, Чонгук не позволит чужому недоверию сбить себя с толку. В этом мире у него есть только он сам, и он не собирался отказываться от того, что умеет и любит, даже если это занятие будет связано с таким невыносимым (хоть и необъяснимо притягательным) альфой.       — Отдыхайте, господин. Вам нужно набраться сил, — Чонгук поклонился и, не дожидаясь ответа, вышел из шатра.       Чонгука не вернули к остальным пленникам. Когда он покинул шатёр кагана, туда сразу же зашёл тархан. Впрочем, он там тоже надолго не задержался и, выйдя, объявил, что Великий Каган Хазарского каганата Тэхён велел выдвигаться в столицу. Чонгук тихо выругался. Лекарь лишь надеялся, что у повелителя хватит ума не лезть на лошадь, а ехать в повозке. В противном случае рана снова откроется, и все труды омеги пойдут насмарку. Мало того что Чонгук не любил, когда люди осознанно относятся к своему здоровью так безалаберно, вопреки здравому смыслу, так в данном случае ему ясно дали понять, на кого легла ответственность за здоровье повелителя.       К счастью, опасения не подтвердились, и каган, несмотря на гордость, согласился на повозку, но с условием, что лекарь останется при нём. Омеге казалось, что он Тэхёна раздражает, хотя тот больше никаких попыток задеть лекаря не предпринимал. Все процедуры проходили в молчании, что полностью устраивало Чонгука. Он и так был замкнут и необщителен, а разговоры со столь высокородным пациентом и вовсе доставляли неудобства. Это вам не деревенского рыбака отчитывать — тут за один неправильно брошенный вдох можно головы лишиться.       Собственно, за всё то время, что они были в пути, Чонгук разговаривал только с теми ранеными, которых лечил, и, на удивление, с тарханом. Альфа, что сначала пугал своей суровостью, оказался довольно спокойным и не заносчивым. На одном из привалов он сам подошёл к ужинающему в отдалении от всех Чонгуку, чтобы угостить омегу сваренным на костре травяным взваром. Это насторожило парня, но тархан просто присел рядом, протянув омеге посуду с отваром. Чонгук неуверенно взял у него напиток:       — Спасибо, господин, — омега украдкой взглянул на альфу поверх кружки. Было неловко.       Альфа кивнул. Он выглядел уставшим и лишь с мягкой заинтересованностью наблюдал, как Чонгук осторожно пьёт горячий напиток: омега забавно морщил нос, вдыхая густой пар с запахом чабреца, земляники и липы.       — Дорога всегда выматывает, особенно когда знаешь, что впереди ещё долгий путь. Меня зовут Намджун. Ты можешь называть меня по имени, пока мы идём к столице, — Намджун видел, каким нелюдимым был Чонгук всё это время. Почему-то казалось важным поговорить с этим загадочным омегой, будто это поможет развеять ту дымку одиночества и отстранённости, что витала вокруг него.       — Я редко бывал где-то за пределами поселения. Последний раз — в далёком детстве, когда мы с бабушкой были вынуждены искать новое место жительства, — омега пока не совсем понимал, как вести себя с тарханом, но всеми силами старался быть вежливым и поддерживать разговор.       — Чонгук, я бы хотел поблагодарить тебя за помощь раненым и извиниться за грубость. Я был взволнован состоянием кагана и вышел из себя, хоть это ни капли меня не оправдывает. Ты был совершенно не обязан помогать, но ты это сделал. Ты спас нашего повелителя от гибели. Только благодаря тебе мы не лишились его. Спасибо тебе, — Намджун говорил искренне и мягко, говорил, будто с равным.       Чонгук слегка вздрогнул от его слов, его щёки окрасились нежным румянцем. Ещё никто не благодарил его так открыто, как это сделал тархан. — Я просто хочу быть полезным, помогать людям. Для меня быть лекарем — это не просто знать травы и уметь готовить из них настойки. Это значит — нести ответственность за жизнь и здоровье тех, кто в этом нуждается. Для меня нет разницы, кого лечить. Я учусь этому с самого детства, — удивительно, как легко лекарю было озвучивать Намджуну свои мысли. Вроде бы они начали разговор только несколько минут назад, но омега чувствовал себя так, будто говорит с приятелем.       — Ты выполняешь очень важную работу, — тархан видел, как омега понемногу оттаивает, идёт на контакт. Пока ещё неуверенно, но со временем, возможно, они смогут общаться более легко и доверительно. — Без лекаря любой отряд, город или поселение — просто кучка обречённых на гибель. Лекари оберегают от болезней, возвращают надежду и спасают жизни. Намджун поднялся, собираясь уходить, но напоследок сказал:       — Как бы то ни было, даже несмотря на ситуацию, я очень рад, что ты оказался с нами, Чонгук. В будущем, если тебе понадобится помощь, ты можешь рассчитывать на меня.       Чонгук снова смутился, найдя в себе силы только улыбнуться и кивнуть вслед уходящему альфе. Как же это непривычно — когда с тобой разговаривают как с человеком. Привыкнув получать змеиный шёпот в спину и глумливое презрение в глаза, омега с удивлением обнаружил, что, оказывается, это приятно — слышать искренние слова благодарности.       Намджун оказался совсем не таким, каким казался на первый взгляд. При более близком общении лекарь почувствовал в нём что-то такое, что смывало образ грозного и жестокого воина, живущего только походами да битвами. Альфа располагал к себе манерой вести разговор, умением найти подход к собеседнику и каким-то монументальным ощущением защищённости. Да что там — даже такой недоверчивый человек, как Чонгук, проникся. Лекарь понимал, что рискует. Довериться незнакомому альфе, особенно такому, как Намджун, — всё равно что сунуть руку в костёр. Но отчего-то так хотелось рискнуть, чтобы хоть раз в жизни обрести друга. Чонгук был готов позволить огню обжечь себя, только бы почувствовать, что больше не одинок, что есть человек, к которому он всегда может прийти и просто поговорить. Противоречивые чувства раздирали его: с одной стороны — вечный страх привязанности и боязнь быть отвергнутым, а с другой — желание быть кому-то нужным.       На степь окончательно опустилась ночь. Где-то вдалеке ворчал гром, предвещая первый весенний ливень. Ларисии расходились по своим шатрам, выставив дозорных. Чонгук почувствовал, что озяб. Он стоял у края лагеря, вдыхая терпкий аромат разнотравья и надвигающейся грозы. Омега поднял глаза к небу, словно желая увидеть, что скрывается за этим необъятным полотном. В этот момент ему было так спокойно — ушли сомнения, перестали тревожить несбывшиеся мечты.       Гром прокатился над степью совсем близко, а небосвод то и дело озаряли вспышки молний. Боги гневались на своих нерадивых детей. Пока на землю не упали первые капли дождя, Чонгук поспешил в шатёр.             Повелитель дремал, лишь лениво приоткрыв глаза, услышав, что кто-то потревожил его покой.       — А, это ты, маленький лекарь. Ох и горазд же ты гулять по ночам, — хрипло проговорил каган. Ему так надоело уже который день проводить то в повозке, то в шатре — он бы с удовольствием сейчас тоже посидел у костра со своими воинами.       — Да разве уж ночь, повелитель? Солнце только-только ушло с небосвода, — Чонгук приблизился к повелителю и положил холодную ладонь на его горячий лоб. — У вас жар. Сейчас приготовлю вам настойку.       — Да ты замёрз совсем, — Тэхен закатил глаза, ловя изящную ладонь и сжимая прохладные пальцы. — Руки как ледышки. Смотри-ка, завтра самому жар сбивать понадобится. Чонгук замер, нахмурившись. Он осторожно высвободил свою ладонь из смущающего плена.       — Не беспокойтесь обо мне, повелитель, не понадобится. Позвольте, я всё же отойду за настойкой. — Омега понимал, что кагану просто скучно, но и помочь ничем не мог: он лекарь, а не скоморох.       — Не будь таким суровым, Чонгук. Неужели так сложно просто поддержать беседу? За пару минут без твоих лек я не умру, — в голосе повелителя проскользнула какая-то неуместная обида. Чонгук, сжав губы, склонил голову, пряча лицо за волосами. Каган разочарованно вздохнул и отвернулся. А омега недоумевал: что же за день сегодня такой, что всем прямо-таки срочно стало нужно с ним разговаривать?       Прежде чем снова погрузиться в марево дремы, Тэхен всё же принял из рук лекаря настойку. За пологом шатра непроглядной стеной на землю обрушился ливень.