Когда цветёт ковыль

      В Итиле шли проливные дожди, ознаменовавшие собой приход весны. С момента возвращения из Семендера прошёл около месяца, и за это время Чонгук почти каждую ночь проводил в покоях повелителя. Кто бы мог подумать, что он окажется так жаден до телесных наслаждений, которые ему дарил Тэхён. Омега больше не смущался, страстно отдавая себя и наслаждаясь их близостью. Иногда государственные дела требовали неотложного вмешательства кагана, и тогда лекарь возвращался в свои покои, подолгу лежа без сна. Слишком привыкнув засыпать в объятиях Тэхён, Чонгук долго ворочался в своей холодной постели, пытаясь уговорить себя поспать.       Лекарю снова начали сниться тревожные сны: на берегу мутного, грязного озера свернулась клубком змея, которая угрожающе шипела. Несколько раз он судорожно просыпался, хватая ртом воздух, чем немало беспокоил повелителя. Иногда альфа убаюкивал Чонгука, прижимая к себе и шепча успокаивающие слова, а иногда отвлекал иным, более горячим и утомительным способом. Когда этот сон приснился лекарю впервые, Тэхён долго обнимал его, ласково перебирая шелковые длинные волосы.       — Что тебе снилось, звезда моя? — обеспокоенно спросил каган, нежно глядя в затуманенные пеленой дурного сна лазоревые глаза.       — Плохое знамение, мой повелитель. Грядёт опасность и предательство. Я думаю, это как-то связано со скорым визитом рашидуна, — Чонгук прижимался к крепкой груди Тэхёна, ища защиты и утешения. — Я пока не могу понять, верно ли моё предположение, но змеи и тёмная вода — всегда дурной знак.       — Принимать у себя врагов всегда опасно, моё сокровище. Я приложу все усилия, чтобы всё прошло гладко, — прошептал каган, целуя омегу в макушку.       Пока более чёткой картины своих предзнаменований Чонгук не видел. Но сердце подсказывало ему, что змея — воплощение джарийе. Он редко пересекался с Даулем лично, но мог с уверенностью сказать, что тот что-то замышляет. Несколько раз, когда Тэхён ловил Чонгука в переходах дворца и несдержанно целовал до подгибающихся ног за какой-нибудь из массивных колонн, лекарь ловил на себе острые, полные жгучей ненависти взгляды джарийе. Срок отстранения наложника уже давно истёк, поэтому он снова свободно и гордо передвигался по дворцу в сопровождении слуг, в числе которых был и вернувшийся Чинар.       На днях во дворец пришло послание о том, что рашидун Арабского халифата уже в пути в Итиль. Приготовления к приёму шли полным ходом, а Чонгук, которому предстояло изображать беременного наложника, теперь помимо работы в лекарской вечерами учился ходить с примотанной к животу подушкой под лёгким, развевающимся омежьим платьем. Подушка всё время норовила выпасть, а непривычное платье то и дело обвивало ноги, от чего омега спотыкался на ровном месте. Всю свою жизнь Чонгук носил удобные штаны и рубахи, которые не требовалось ежесекундно придерживать и поправлять, а его широкая, твёрдая походка выглядела теперь совершенно нелепо вкупе со струящимся по фигуре платьем в пол, расшитым множеством драгоценных камней. Но лекарь упорно учился делать небольшие плавные шажочки, скромно тупить взгляд в пол и кротко улыбаться. Ну и не терять по пути подушку, да.       Повелитель искренне и ярко улыбался, будучи единственным наблюдателем попыток своего лекаря научиться быть наложником. Тэхёну, до смеха который он изо всех сил сдерживал, нравилось смотреть на упорство Чонгука, который хмурился, бурчал, но с каждым разом всё лучше и лучше вживался в свою роль. В скором времени в этом поистине греховном, изящном омеге было не узнать дикого лекаря: Чонгук с присущей ему грацией склонялся в поклонах, летящей лёгкой поступью передвигался по покоям и жеманно перебирал пальчиками янтарную подвеску на груди, кротко и призывно улыбаясь. Как правило, альфа не сдерживался и утаскивал его в свои объятия, горячо целуя, а после — как в последний раз — долго и чувственно брал до сорванного голоса и яркого удовольствия.       Когда пришла весть, что рашидун уже проходит ворота столицы, Чонгук был в лекарской, из которой пришлось спешно бежать в свои покои и переодеваться при помощи слуг. Спустя десяток минут из покоев вышел совсем другой человек: не лекарь с растрёпанной косой, а очаровательный беременный наложник с подведёнными сурьмой глазами, которые стали ещё ярче, в нежно-бирюзовом платье, покрытый платком, под которым пряталась сложного плетения коса с цепочками цахейлы. Когда он вышел на порог дворца и встал позади Тэхёна, ожидающего гостей, вся свита дружно ахнула: никто не верил, что вот это прекрасное создание — их вечно смурной и невзрачный лекарь. Больше всего бесился Дауль, который, опасно сузив глаза, что-то прошептал на ухо своему слуге.       Чонгук украдкой разглядывал въезжающую во двор процессию, не в силах бороться с собственным любопытством. Ему было интересно посмотреть и на диковинные мудрёные тюрбаны, что венчали головы суровых бородатых воинов, и, чего уж греха таить, на великого рашидуна, который ранее лекаря пугал. Он представлял себе кого-то вроде Тэхёна — мощного и властного, — но, к его удивлению, правитель Арабского халифата был невысок, ростом с самого Чонгука, да и едва ли старше. Кроме того, рашидун ехал не на лошади, а верхом на чудном двугорбом животном, внутри богато украшенного паланкина. От одного из вельмож лекарь услышал, что животное называют верблюдом, и это почему-то вызвало сорвавшийся с губ тихий смешок. Омега тут же прикрыл улыбку отворотом платка, скрыв своё лицо, дабы не привлекать внимания к своему невежеству, ежели что-то снова его невпопад рассмешит. Ещё не хватало, чтобы весь их план полетел в пропасть из-за его бестактного поведения.       Тэхён вышел вперёд, приветствуя процессию, пока слуги помогали рашидуну покинуть паланкин. Рашидун Усман был юн и чрезмерно заносчив, что было заметно в его манере держаться.       — Каган Великого Хазарского Каганата Тэхён приветствует на своих землях Третьего Праведного Рашидуна Арабского Халифата Усмана ибн Кархана, — зычный голос Тэхёна прогремел на площади. Все присутствующие — и сунниты, и хазары — поклонились правителям. Усман с ленивой усмешкой высокомерно окинул взглядом двор.       — Приветствую, каган, — весьма вольно и надменно произнёс рашидун. Он говорил с сильным акцентом, что с непривычки резал слух. — Нам ни к чему лишние расшаркивания. Покажи мне то, за чем я пришёл. На лице Тэхёна не дрогнул ни один мускул, лишь тёмные глаза сделались почти чёрными. Он жестом остановил шагнувшего вперёд Намджуна.       — К чему такая спешка, рашидун? Я понимаю, ты молод и горяч, но не стоит пренебрегать нашим гостеприимством. Отдохните с дороги, уверен, она была утомительной, а позже мы обсудим все наши разногласия. — Голос кагана звучал ровно, но в нём явно слышались нотки стали.       — Ты смеешь указывать мне, каган? — Усман взорвался яростью, его смуглое лицо покраснело, а на шее отчётливо проступили вены.       Тэхён явно из последних сил сдерживался, чтобы не выкинуть зарвавшегося юнца из дворца, а лучше — через границу.       — Всего лишь отдаю дань уважения своим гостям, рашидун Усман. Слуги проводят тебя и твою свиту в покои, а конюхи позаботятся о лошадях. Тебе не о чем переживать — в Хазарии гости — это святое, — Тэхён подал слугам знак, и двор пришёл в движение. Дождавшись, когда рашидун пройдёт во дворец, каган на мгновение прикрыл глаза, до побелевших костяшек стискивая эфес своей сабли. Рядом с ним остались только Чонгук и Намджун, которые обеспокоенно переглядывались друг с другом.       Чонгук легко прикоснулся к ярко-красному рукаву кафтана повелителя, заглядывая в тёмные глаза, молчаливо передавая ему свою поддержку. Тэхён слабо улыбнулся, перехватывая маленькую ладошку лекаря и оставляя на ней поцелуй. Эти дни явно не будут лёгкими.       Чонгук боялся, что на предстоящем пиру между правителями может разгореться конфликт, но пока что всё было относительно спокойно. Рашидун демонстративно говорил со своей свитой, не обращая внимания на кагана, а каган от греха подальше не пытался завести пустую беседу. Чонгук смиренно стоял позади повелителя с несколькими наложниками и наложницами, которые то и дело перешёптывались между собой, изредка хихикали, из-за чего лекарю приходилось их периодически обрывать. Хорошо, что вуаль платка скрывала его перекошенное в гневе лицо. Но вот яркие глаза явно выдавали его недовольство: стоило только грозно взглянуть на веселящихся не к месту юношей и девушек, как те мгновенно замолкали под пристальным тяжёлым взглядом. К слову, джарийе тоже был с ними, но на их поведение не обращал ровным счётом никакого внимания. Он стоял обособленно, скучающим взглядом окидывая зал, ни на ком из присутствующих его не задерживая. Возможно, именно присутствие Дауля и заставляло Чонгука нервничать — он подсознательно ожидал от наложника удара в спину.       Время тянулось, подушка под платьем, слава богам, держалась надёжно и не сползала, но от длительного нахождения на ногах без движения начинала ныть спина. Наконец, пришло время, когда наложникам пора было возвращаться в гарем, а, соответственно, Чонгуку следовало идти вместе с ними. Он выходил последним, успев шепнуть повелителю, что будет в своих покоях.       Выйдя из зала, лекарь едва ли успел сделать несколько десятков шагов, когда его дёрнули сзади, закрыв ладонью рот. Чонгук испуганно забрыкался, пытаясь отцепить от себя чужую руку, но у него не получалось: силы были неравны. Что-то кольнуло его руку, и, опустив глаза настолько, насколько это было возможно, омега увидел, что в попытках освободиться порезался о лезвие своей цахейлы. Недолго думая, он схватил в руку перекинутую через плечо косу и наугад махнул ей назад. Хватка на его лице ослабла, а сзади послышалась брань на незнакомом языке. Чонгук резко развернулся и увидел суннитского воина, который прикрывал рукой рассечённую сторону лица. Он гневно кому-то позади себя крикнул и снова двинулся на омегу, пытаясь его схватить. Чонгук запаниковал, когда суннит схватил край его платка. Видимо, кровь из рассечённого века заливала ему глаз, не давая нормально ориентироваться в плохо освещённом коридоре. Омега резко сорвал с себя платок, кинул его в пострадавшее лицо воина и что есть сил ринулся обратно в зал. Влетев в массивные двери, он с грохотом их распахнул и побежал к вскочившему из-за стола Тэхёну. Растрепанного, испуганного и перепачканного кровью, повелитель прижал его к себе, закрывая ото всех своим телом.       Следом за омегой в зал вбежал суннит с залитым кровью лицом и платком Чонгука в руке. В другой руке — обнажённый ятаган. Увидев кагана, воин затормозил, а стража Тэхёна уже окружила своего повелителя, направляя на вскочивших и обнажающих оружие суннитов сабли.       — Что здесь происходит?! — гневный рык кагана ураганом пронёсся по залу. Он обернулся к самодовольному Усману, обжигая его яростным взглядом. — Кем ты себя возомнил, рашидун, что посмел на моей земле, в моём дворце, напасть на моего омегу? Видят боги, мы не искали войны, но ты только что навлёк её на себя. Выбирай, рашидун: кровь зальёт ваши города, или я убью тебя прямо сейчас и отправлю твоё изрубленное тело в Халифат?       В гневе Тэхён был страшен. Он видел, как дрогнуло самодовольство Усмана, как сунниты подобрались, готовые к схватке. Чонгук в объятиях кагана дрожал, утыкаясь носом в вздымающуюся от ярости грудь и не желая видеть и слышать всё, что происходит вокруг.       — Это я должен идти на тебя войной, каган. Ты первый решил держать меня за дурака. — Рашидун сжимал кулаки, но с места опасливо не двигался. — Сначала мне обещают продать наложника, потом оказывается, что меня надули, и наложник никакой не наложник и не беременный, как мне пытались донести. Объяснись, каган. Мне тут птичка принесла, что ты — лжец. А твой омега — всего лишь пленный раб. Твой же слуга растрепал. Или скажешь, что я лгу? — к концу своей речи рашидун покраснел от возмущения. Его олухи-воины не справились с простой задачей: выкрасть из дворца одного-единственного омегу, отчего теперь его собственная жизнь висела на волоске. Глядя на разъярённого повелителя Хазарии, он чувствовал, как смерть уже дышит ему в затылок.       — Ты и правда глуп, Усман, раз у тебя хватило ума поддаваться неизвестным доносам и устроить нападение в чужой стране. — Когда Тэхён увидел, что рашидун пытается встать, резко осадил его: — Сядь! Иначе тебе снесут голову.       Рашидун сел обратно, а те из его воинов, которые не знали истинной причины визита в Каганат и планов своего Халифа, быстро опустили оружие. Их было немного, но в случае схватки и этого будет достаточно, чтобы хазары с треском смели оставшийся отряд. Во все времена в Халифате женщины и омеги были неприкосновенны, как дающие жизнь, а рашидун у всех на глазах попрал заветы Аллаха, став в глазах своих же недостойным.       Тэхён отдал приказ привести в зал всех слуг, которые сегодня прислуживали суннитам, и хотел передать Чонгука страже, чтобы те его увели, но лекарь мёртвой хваткой вцепился в повелителя, не желая идти куда-либо без него. Пока собирали слуг, оружие так никто и не опустил, а рашидун, пытаясь сохранить достоинство, сидел с прямой спиной. Спустя несколько минут в зал завели слуг, и Тэхён властно приказал Усману:       — Показывай, кто тебе навешал клеветы. — От пренебрежения в голосе кагана и унижения от приказа рашидун дёрнулся, но послушно осмотрел выстроенную перед ним шеренгу.       — Этот. — Усман хмуро кивнул на одного из слуг, что стоял, опустив глаза в пол. Стража вытолкнула его вперёд, и Тэхён увидел перед собой Чинара, что с мольбой смотрел на своего повелителя.       Тэхён гневно дёрнул уголком губ и коротко приказал страже: — В темницу его. Завтра — казнить. Под рыдания и вопли Чинара, который кричал, что он не виноват и просил позвать своего господина, чтобы тот это подтвердил, стража увела брыкающегося слугу.       — Повелитель, прошу вас, он же ещё дитя, не казните его! — Чонгук со слезами на глазах смотрел на Тэхён, моля его не принимать поспешных решений.       — Он старше тебя, Чонгук. И это уже не первый его проступок. — Голос кагана был строг, но, в противовес, он ласково стер скатившуюся по щеке омеги слезинку. И, повернувшись снова к страже, он приказал: — Суннита, который напал на Чонгука, казнить. Рашидуна проводить в покои и выставить стражу.       Усман взвился, яростно рыча:       — Это мой человек, каган! Ты не можешь его наказать!       Тэхён лишь окинул рашидуна холодным взглядом и проговорил: — Если не хочешь пойти на плаху вместе с ним, то ты закроешь свой рот и пойдёшь, куда поведут. Моё терпение не безгранично, рашидун. Ты и так уже достаточно его испытываешь.       Каган, больше не обращая внимания ни на что вокруг, подхватил на руки дрожащего Чонгука и покинул с ним зал.