Когда цветёт ковыль

      Войско неустанно двигалось к цели своего похода. Уже преодолев бескрайние Хазарские степи, воины видели на горизонте горные цепи Халифата. Конечно, гористая местность для степняков была не самым удобным полем боя, но недаром воинственный хазарский народ слыл одним из сильнейших. Чем ближе становилась граница, тем решительнее войско шло вперёд. Даже кони, будто предчувствуя скорую скачку и надвигающуюся битву, рыли копытами каменистую сухую землю, готовые сорваться в галоп в любой момент.       За всё время пути Усман трижды пытался безуспешно сбежать, за что был бит. Но каган строго приказал сохранить рашидуну жизнь до того момента, как они войдут в Халифат. На что надеялся правитель суннитов, пытаясь сбежать в хазарских степях, где от горизонта до горизонта было чистое поле — непонятно. Иногда Тэхён поражался, как этого глупца вообще допустили до власти и не убили свои же старейшины. Избалованный, жестокий, высокомерный юнец, никого, кроме себя, не видевший, был откровенно неудачным выбором на роль рашидуна. Хотя каган подозревал, что до управления Халифатом его, скорее всего, старейшины не допускали, потакая его праздной жизни среди гарема и вина. Тем более сейчас Арабский Халифат постоянно сталкивался с Византией, и вмешательство этого щенка в политику могло бы окончательно столкнуть две державы в открытую войну, из которой Халифат вряд ли бы выбрался без потерь. Но зато теперь суннитам придётся как-то воевать на два фронта, ведь их великий правитель всё же смог обрушить на свой народ гнев одной из сильнейших держав.       Тэхён дал войску знак остановиться и подозвал к себе Намджуна:       — Давай команду разбивать лагерь, Намджун. Рядом река, здесь самое удобное место для привала. Пусть воины отдохнут, ибо завтра утром мы уже пересечём границу Халифата.       Тархан кивнул, зычно отдавая приказ к привалу. Вскоре в долине раскинулись шатры, а в темнеющее небо взвились первые языки костров. Запах дыма заполнил воздух, серой дымкой уходя ввысь. Тут и там слышался стук топоров и разговоры воинов.       Тэхён отошёл от суеты, присев на прогретый за день валун. Его острый взгляд устремился вдаль: там, за горной чертой горизонта, простирались земли Арабского халифата. Там — неизвестность, возможное сражение, если старейшины не согласятся на его условия. В душе разгорались предвкушение битвы и тревога за неминуемые потери. Каган наблюдал за своими воинами, что собирались у костров. Пламя подсвечивало их шрамы от былых битв, а их голоса, хриплые и низкие, сливались в единую мелодию с треском огня и ржанием лошадей.       Его сердце, сердце повелителя, болело за каждого из них: отважных, готовых отдать жизнь за честь своей родной земли. Завтра их ждёт испытание, но он верил, что они достойно с ним справятся и вернутся домой с победой.       Ночь опускалась на землю, укрывая долину своим тёмным покрывалом. Рядом с Тэхеном неслышно опустился Намджун.       — Думаешь о грядущих сражениях, мой повелитель? — тихо спросил он, вглядываясь в чернеющие вдали гряды нагорий.       Каган ответил не сразу, какое-то время ещё задумчиво глядя на зарево костров, которое отражалось в его глазах.       — Не только о сражениях, друг мой, — наконец проговорил Тэхён. — Но и о том, как многолетний мир может быть в одночасье разрушен всего лишь одним глупым человеком, которому неосмотрительно дали власть. И о цене, которую нам придётся заплатить, чтобы отстоять свою честь. Не мне тебе рассказывать о том, что за всеми победами обязательно стоят потери и реки пролитой крови.       Намджун глубоко вздохнул, полной грудью впитывая в себя сухой прохладный воздух:       — Мы — воины, повелитель. Наш долг — защищать Каганат как на своей земле, так и на вражеской. Мы не идём с целью захватить чужое, мы идём бороться за своё. — В каждом слове тархана была непоколебимая уверенность и спокойствие, которым полководец умело делился с повелителем.       — Я знаю, Намджун, но я не хочу лишней крови, которой можно было бы избежать. Желая обойтись миром, я всё равно пришёл к войне, — Тэхён повернулся к Намджуну, отчего одна сторона его лица оказалась озарена светом, а другая — спрятана во тьме. В этот момент он олицетворял собой те противоречия, которые терзали его.       — Войны может и не случиться. Вряд ли старейшины захотят проливать кровь за выходки своего неразумного рашидуна. Сомневаюсь, что у них есть столько ресурсов, чтобы одновременно биться с византийцами на западе и выстоять перед двухсоттысячным войском на севере. Разведка докладывала, что Византия почти разгромила их, — тархан сорвал сухую травинку и задумчиво растёр её между пальцев.       — Да услышат тебя боги, мой друг, — горько усмехнулся каган. Запах сорванной Намджуном травы полоснул по сердцу другой печалью: тоской по Чонгуку, который остался в Итиле совсем один. Всю дорогу Тэхён гнал от себя думы о лекаре, но иногда они всё равно накатывали в самый неподходящий момент. Моргнув, повелитель вернул своё внимание к Намджуну: — История знает достаточно примеров бесконечной череды безумных решений, принятых власть имущими, ослеплёнными жаждой величия. А сунниты, как правило, всегда стояли во главе этого.       — Истина на нашей стороне, повелитель, боги нас не оставят. Если понадобится — мы будем сражаться, защищая то, что нам всем дорого. Но, небеса мне свидетели, я верю, что ты сделаешь всё, чтобы не дать из-за одного безумца разрушить то, что выстраивалось годами. — Намджун ободряюще похлопал повелителя по плечу, прежде чем уйти. — Отдохни, тебе тоже стоит набраться сил.       Тархан ушёл. Тэхён, посидев ещё немного, последовал его примеру, отправившись в свой шатёр. Чуть больше года назад, примерно в это же время и при схожих обстоятельствах, он впервые встретил Чонгука. Только теперь вместо цветущего ковыльного моря родных степей вокруг простирались недружелюбные, пожухлые от засухи предгорья, а сердце замирало не от любопытства и предвкушения, а от тревоги и неизвестности.       С рассветом войско выстроилось ровными рядами, готовое выступать. Великий каган лично вёл своих воинов. Выйдя вперёд, он громогласно проговорил:       — Воины Хазарии! Если сунниты не примут наших условий, мы, не раздумывая, снесём их волной нашего праведного гнева! Сегодня мы докажем, что в наших жилах течёт кровь наших великих предков! Покажем врагу, что такое ярость степей! Не пощадим никого, кто посмел попрать нашу землю своим вероломством и бесчинством!       Тэхён обнажил свою саблю и поднял её над собой. Ему вторили рёв войска и звон стали. Каждый воин считал своим долгом отдать жизнь за кагана и с готовностью шёл навстречу битве. Хазарские знамёна трепетали на ветру подобно языкам пламени, когда дружным строем войско двинулось вперёд.       Через несколько часов двести тысяч воинов во главе с каганом подошли к вражеской границе, где их уже ждали. С лёгким удовлетворением Тэхён осматривал небольшой отряд, встречающий их. Хазар ожидал лишь один из старейшин в сопровождении личной армии, в которой было не более пятидесяти воинов. Старейшина выступил вперёд; на его лице, испещрённом морщинами, лежал отпечаток мудрости, а в глазах, выцветших в череде прожитых лет, горел огонь глубинных знаний. Рядом с ним остановился зрелый воин — как предполагал повелитель, именно он будет переводить речи переговорщиков. И каган с Намджуном, и старейшина с воином спешились, подходя друг к другу на приемлемое для разговора расстояние.       — Ас-саляму алейкум ва-рахмату-Ллахи ва-баракятух, Великий каган Тэхён! Моё имя — Джафар ибн Бакир, — старик учтиво склонил голову, а воин, что переводил его слова, поклонился.       — И вам мир, милость Аллаха и Его благословение, уважаемый старейшина Джафар ибн Бакир, — Тэхён почтительно наклонил голову, принимая приветствие. — Не буду тянуть, старейшина, наш гонец ранее уже доставил вам моё послание, и, раз вы здесь, значит, готовы к обсуждению условий.       — Мы не ищем войны с хазарами, каган. Я прошу: отведи своё войско и отдай нам рашидуна, — в голосе Джафара не было и намёка на страх перед многочисленным войском, лишь твёрдость человека, желающего договориться мирно.       — Видят боги, я не хочу проливать кровь, Джафар ибн Бакир. Но ваш рашидун нанёс нам непростительное оскорбление, — каган не собирался отдавать Усмана, зная, что тот может избежать заслуженного наказания.       — Я клянусь тебе, Великий правитель Хазарского Каганата: третий рашидун Арабского Халифата Усман ибн Кархан будет наказан, как того требуют наши законы и религия, — старейшина поклонился, положив руку на сердце.       — Нет, старейшина. Вам придётся выбирать: или я лично перед богами и всеми здесь присутствующими лишу Усмана головы, или моё войско войдёт в Халифат, — Тэхён говорил медленно, словно давая оппоненту время на раздумья. Его прежде спокойный взор стал острым и холодным, показывая всю его решимость.       На какое-то время наступила тишина. Воины в ожидании переглядывались друг с другом, готовые в любой момент смести с пути жалкий отряд. Тэхён сделал знак — и вперёд вытолкнули закованного и весьма помятого рашидуна. Старейшина, что прежде замер в раздумьях, лишь окинул своего повелителя брезгливым взглядом.       — Решай, мудрейший старейшина Джафар ибн Бакир. Жизнь одного виновного не стоит тысяч жизней невиновных. Ты согласен со мной? Некоторое время Джафар прямо смотрел в глаза Тэхена, словно ища там подвох, но каган своего взгляда не отвёл, глядя в ответ твёрдо и решительно.       — Я согласен, каган. Верши своё правосудие, и мы разойдёмся с миром. — На этих словах старейшины Тэхён молниеносно выхватил саблю и двинулся к заоравшему во всё горло Усману.       — За всё в этом мире положена расплата, рашидун. Тебе повезло, что мы не прикопали тебя как собаку, а привели на суд к твоему народу. Как думаешь, простит ли тебя Аллах? — Каган шипел в лицо трясущемуся сунниту, который, ко всему прочему, обмочился от страха. Один лёгкий взмах сабли — и голова Усмана покатилась под ноги старейшины. Тот, не меняясь в лице, дал своим воинам знак убрать останки их бывшего правителя.       Тэхён стряхнул со своего оружия капли крови и повернулся к старейшине.       — Я благодарю тебя за верный выбор, старейшина. Сегодня Хазария и Халифат не потеряют своих воинов. Мир вам.       — Мир вам, Великий Каган, — с достоинством ответил Джафар. — Я приглашаю вас и десять ваших доверенных людей в крепость. Нам теперь необходимо многое обсудить.       Тэхён кивнул, принимая приглашение. Судьба двух сильных народов зависела от того, удастся ли и дальше прийти к взаимовыгодным условиям. Каган знал, что любезность Джафара — результат безысходности, в которой оказался Халифат. Даже временное перемирие с Хазарией могло сильно помочь им в борьбе с Византией, потому он с такой лёгкостью согласился на немедленное убийство рашидуна. Джафар был стар, но далеко не глуп — и за это Тэхён его уважал. Пойди старый суннит на поводу у гордыни, — и от Халифата не осталось бы ничего: его бы просто растащили на куски византийцы и хазары. Кроме того, насколько Тэхён знал, со смертью Усмана прервался род Карханов, правивший Халифатом на протяжении последней сотни лет. Кто теперь займёт место правителя — неизвестно. Арабский Халифат теперь, помимо внешних угроз, мог погрязнуть в междоусобицах.       Крепость встретила кагана и его людей величием каменных стен, хранящих память о великих битвах. Она не раз переходила из рук в руки, то становясь владением хазар, то снова отходя к суннитам. Тэхён надеялся, что сегодня удастся ещё хоть на несколько лет установить мир.       Так как обмен любезностями не слишком вписывался во все предшествующие события, переговоры начались сразу же, как только вся процессия расположилась в большом зале крепостной башни. Как человеку, который и стал инициатором обсуждения, первое слово было решено отдать Джафару.       — Не поймите меня неправильно, каган, но помимо угрозы прямого столкновения, есть ещё один вопрос, который мы хотели бы обсудить: для нас слишком велики ваши торговые пошлины. Вы контролируете все великие торговые пути, через Хазарский каганат проходит абсолютно всё — начиная от тканей и заканчивая оружием. Мы же, желая везти через вас тех же коней и специи, вынуждены отдавать непомерное количество золота за их ввоз в каганат, — Джафар специально подводил переговоры к теме снижения пошлин в надежде немного подправить казну Халифата, заметно оскудевшую в стычках с византийцами и благодаря разгульному расточительству Усмана.       Тэхён прекрасно понимал суть притязаний хитрого суннита, но он и так считал, что размер пошлин невысок и вполне оправдан: на территории Хазарии все торговые караваны защищаются, передвигаясь по их степям без страха быть разграбленными.       — О, мудрейший Джафар ибн Бакир, ты говоришь о непомерных пошлинах, но забываешь, что именно наши воины проливают кровь, дабы купцы могли спокойно везти свои товары, — каган смотрел прямо в глаза старейшине, который также не отводил взор своих мутноватых чёрных глаз. — Мы не берём никакой другой дани в дополнение к золоту. Мы — не грабители, мы — стража, а плата золотом — справедливая плата. Джафар, хоть и поджимал тонкие сухие губы, досадуя, что не удалось выторговать у кагана снижения пошлин, понимал, что изначально начал просить то, что было неосуществимо. Хазары действительно брали только золото, не требуя доли от товаров, как это делали некоторые другие каганаты. Хазария могла забрать незаконно провозимый товар, но тех, кто следовал законам, не трогала.       — Я понимаю ваше положение, старейшина, — продолжил Тэхён, — но от себя могу лишь дать вам совет: если хотите, чтобы пошлины были ниже, пусть ваши торговцы нанимают для особо ценных караванов дополнительную охрану из числа воинов Халифата.       Старик задумчиво кивал, в уме подсчитывая, что же в конечном итоге будет выгоднее, но вскоре разговор перешёл к более серьёзным вопросам о границах, и тут уже пришлось оставить попытки подмять кагана под себя.       Джафар, памятуя о том, что на границе стоит хазарское войско, подтвердил, что Халифат не собирается расширять свои территории за счёт хазарских земель.       — Великий Каган, история Хазарии и Халифата знает множество кровопролитных войн, но я смею надеяться, что именно сегодня мы закончим эпоху бессмысленных битв, — старейшина на мгновение замолчал. — Вы были в своём праве, требуя правосудия над недостойным сыном Аллаха, но то, что вы не пошли на нас с саблями и стрелами, давая возможность решить всё миром, говорит о вашей мудрости как правителя.       — Будучи каганом уже много лет, уважаемый Джафар, я убедился, что битва ради битвы ни к чему не приводит, кроме потерь и разрушений, — Тэхён, не оценив лести старейшины, хмуро сдвинул брови. — Мы не шли завоёвывать территории, мы шли за справедливостью. И мы её получили. Сегодня меня не интересуют ваши земли, но вот где гарантия, что мои не заинтересуют вас, когда закончится ваше противостояние с византийцами?       — Мир, каган, — дар Аллаха. И я, так же как и вы, не хочу терять людей в бессмысленных войнах. Как бы мне ни было больно это признавать, но у Халифата уже нет былой мощи, — Джафар прикрыл глаза, пряча горечь, проскользнувшую в них. — Наши силы истощаются, как ручей пересыхает знойным летом. Внешние враги и внутренние неурядицы оставили от некогда великого государства лишь тень былой славы.       — Вам ли не знать, старейшина, что загнанный в угол зверь вдвойне опасен, — Тэхён говорил размеренно и ровно, всем своим видом показывая, что хоть и верит Джафару, но обмануть себя не даст. — Мир — это не просто слово, это обоюдное соблюдение всех договорённостей, которые ни одна из сторон не нарушит в угоду своим выгодам.       — Я могу предположить лишь одно, — решительно сказал Джафар, — мы оба дадим клятву, которую официально скрепим с вами договором, что, как мы не поднимем меча против вашего народа, так и вы не пойдёте завоёвывать наши земли.       Переговоры затянулись до глубокой ночи. Кагану потребовались всё его хладнокровие и умение читать между строк, чтобы не попасться в сеть интриг, которые незаметно пытался плести хитрый старейшина.       Тэхён не очень доверял заявлениям о слабости Халифата, чтобы верить старейшине на слово. Обсудив торговлю и взаимовыгодное сотрудничество, в конечном итоге удалось продлить мир и территориальный нейтралитет ещё на десять лет. В это время и Хазария, и Халифат обязались не посягать на земли друг друга.       С великим облегчением и спокойной душой каган вернулся к своему войску с добрыми вестями практически к рассвету. Боги подарили Каганату ещё несколько лет мирного процветания и благополучия.