Когда цветёт ковыль

      Днём стояла невыносимая жара. Который день войско возвращалось домой под лучами обжигающе-палящего солнца. От сухой, растрескавшейся земли под копытами коней в небо поднимался непроглядный полог пыли. Дождей не было слишком давно, степь высыхала, грозя вспыхнуть страшными пожарами, огонь которых неистово выжег бы всё дотла. Зной и засуха медленно, но верно убивали часть урожая. Если в ближайшее время дожди так и не снизойдут на Каганат, можно будет ожидать голода. Денно и нощно жрецы по всей Хазарии возносили богам молитвы, прося их смилостивиться и послать на эту грешную землю живительную влагу.       И вот, когда до Итиля уже оставалось меньше седмицы пути, небо заволокло тёмными тяжёлыми тучами, которые разразились на головы воинов непрекращающимися потоками воды и грозами. Обложные дожди зарядили не меньше чем на пять дней, из-за чего иссохшие ранее реки наполнились, выходя из берегов.       Казалось, боги испытывали своих неразумных детей, сначала послав им страшную засуху, а после — затопив проливными ливнями. Идти под сплошными потоками дождя по раскисшей от воды земле было ничуть не легче, чем под палящим солнцем. Шквалистый ветер порывами налетал на степь, бил в обветренные лица воинов и сильно мешал передвижению.       Когда спустя пару дней после начала непогоды стало ясно, что в ближайшие дни буйство стихии не прекратится, Тэхён приказал разбить лагерь под стенами поселения, которое они на тот момент проходили. Лучше задержаться на несколько дней, чем плестись под нескончаемыми потоками воды. Поселение было маленьким — здесь даже вместо наместника был простой староста из числа немногочисленных местных жителей. Селяне не очень-то радушно отнеслись к тому, что у них под боком расположилось многотысячное войско, но, поняв, что никто их грабить и убивать не собирался, уже на второй день передавали воинам скудную провизию, которую насобирали по принципу «кто сколько может».       Изначально Тэхён не собирался идти в само поселение, планируя переждать непогоду со своим войском, но староста очень внезапно попросил его о разговоре. В один из вечеров каган в сопровождении Намджуна всё-таки пришёл в дом старосты. Не сказать, чтобы богатая изба из соломы и глины самого уважаемого жителя поселения находилась в центре — она пряталась за массивной постройкой кузни. Староста оказался кузнецом по имени Юнхо. Крепкий, ещё не старый мужик с огромными руками и цепким взглядом тёмных глаз быстро спровадил двух сыновей — сорванцов-погодков — из маленькой комнаты, зычно велев жене накрывать на стол.       Нехитрая, но вкусная еда споро оказалась на столе стараниями хозяйки-молодки. Красивая женщина в теле с улыбчивыми глазами молча хлопотала над высокопоставленными гостями, подавая всё самое лучшее, что только было в доме. Отужинав, тархан и повелитель искренне поблагодарили гостеприимных хозяев, а когда с трапезой было покончено и кузнецова жена ушла к детям, староста начал свой рассказ.       — Великий Каган, мы понимаем, что твой справедливый взор не может охватить весь наш огромный Каганат, поэтому смиренно просим о помощи, — низкий голос кузнеца густым басом заполнил каждый уголок комнаты. — Несколько лет назад, когда меня только назначили старостой, наше поселение было больше. Мы жили, не зная бед, пока наместник городища Ал-Байда, Мисахын-паша, не положил глаз на мою жену. Он требовал отдать её ему в гарем, а когда получил отказ — взъярился. Его воины напали на поселение, жгли, грабили, убивали и насиловали. Этого наместнику оказалось мало: он обложил нас непомерной данью, из-за чего мы вынуждены отдавать ему практически всё, что у нас есть. Я несколько раз писал прошения в столицу, но ответа не приходило. Так от нашего некогда процветающего поселения осталась лишь жалкая кучка людей, да гончарня с кузницей. В этом году нам просто нечем платить дань, повелитель. Нам некуда идти, да и осталось нас мало — вы сами видели. Я прошу вас, Каган, помогите нам. Нам больше не на кого уповать, кроме вас.       Намджун, слушая отчаянный рассказ Юнхо, хмурился. Насколько он помнил, Мисахын-паша был сыном одного из советников кагана, который как раз-таки всегда шёл против власти повелителя. Скорее всего, отец, прикрывая злодеяния сына, делал всё, чтобы до кагана не дошёл слух о творящихся бесчинствах.       Тэхён, внимательно выслушав старосту, задумчиво переглянулся с тарханом, хмуро сведя брови.       — Я услышал тебя, Юнхо-бей. Клянусь именем предков, я накажу Мисахын-пашу за всё, что он сделал, — каган снял со своего пальца один из перстней и протянул старосте. — Когда в следующий раз люди из городища придут за данью, покажи им этот перстень и скажи, что ваше поселение теперь находится под защитой кагана. Как только моё войско доберётся до Итиля, я отправлю отряд к наместнику. Будь спокоен, староста, больше вас никто не потревожит. Даю тебе слово кагана.       Намджун, всё это время молчавший, внезапно спросил:       — Юнхо-бей, несколько месяцев назад в Семендер шли три воина. Скажи, может быть, они заходили к вам?       Староста задумался, вспоминая.       — Заходили, господин. В нашем поселении тогда была хворь, и мы не хотели их пускать, но они просились только на ночлег, и я дал добро. Странные были воины: прятали лица, по одежде было не понять, откуда они держат путь, — Юнхо замолчал, словно пытаясь припомнить что-то ещё. — Один из моих сыновей слышал, как они обсуждали какой-то заказ и ругались, что ввязались в такое грязное дело. Но они следующим же утром тихо ушли, оставив за постой браслет.       Намджун насторожился:       — Этот браслет ещё у тебя?       — Да, господин, сейчас принесу. Вещь довольно дорогая и приметная, я не рискнул её продавать, — староста вышел на несколько минут и тут же вернулся, неся завернутый в тряпицу браслет.       Тархан развернул украшение и показал его Тэхену. Каган снова нахмурился: вещь была смутно знакома, но он не припоминал, откуда. Тогда повелитель повернулся к старосте и сказал:       — Юнхо-бей, я бы хотел выкупить у тебя этот браслет. Те воины были наёмниками, которые выполняли заказ на убийство. Вполне возможно, что браслет поможет нам выйти на заказчика, — Тэхён кивнул Намджуну, и тот отсыпал из кисета на поясе тридцать золотых и протянул старосте.       Юнхо побледнел, его глаза расширились от увиденного.       — Повелитель, я не могу взять это золото! Я и так отдам вам браслет. Вы уже пообещали нам защиту и дали свой знак — мне за это во веки веков не расплатиться!       Было что-то комичное, но очень печальное в том, как здоровенный детина, подпирающий головой потолок избы, испугался взять вполне обоснованную плату.       — Бери, староста, — твёрдо произнёс Тэхён. — Это не долг, это — честная плата. В конце концов, по моему упущению в вашем поселении беда. А золото за браслет… считай, что ты просто выменял его у торговца.       Кузнец, всё ещё бледный, всё же принял деньги. Провожая кагана и тархана, он ежеминутно горячо благодарил, обещая, что пустит это золото на восстановление поселения.       Когда Тэхён с Намджуном вернулись, на лагерь уже легла ночь. Время было ещё не позднее, но из-за тёмных туч, закрывающих небо, потемнело раньше. Оба альфы вошли в шатёр повелителя, когда поток дождя усилился.       — Что скажешь, друг мой? — Каган, скидывая промокший кафтан, обратился к Намджуну, делающему то же самое.       — Если честно, повелитель, я в растерянности. Кто-то упорно заставляет нас бегать за собственным хвостом. Я всё больше и больше уверяюсь, что покушения, подстава с суннитами и бесчинства совета — дело рук одного и того же человека. Но вот кто он — не могу понять, как ни пытаюсь. Стоит мне только подумать о том, что я близок к разгадке, как тут же все ниточки обрываются. Я чую связь, но когда пробую её раскрутить, всё становится нелепым и слишком далёким друг от друга, — Намджун удручённо вздохнул, прежде чем продолжить. — Ты только не ярись на меня, но я подозреваю в причастности Дауля.       Тархан внимательно смотрел на повелителя, ожидая его реакции. Тэхён задумчиво тёр подбородок, рассеянно оглядывая друга.       — Я и сам думал об этом, Намджун. Какое-то время я тоже подозревал Дауля, но споткнулся на том, что совершенно не вижу в этом никакого мотива и логики. Он, считай, всю свою жизнь живёт в гареме, у него есть почёт и определённое влияние, он не обижен ничем. Допустим, это всё же он. Но в чём смысл? Уберёт он меня — но править всё равно не сможет, как и Сону. Выдаст Сону замуж и посадит его мужа каганом? Так это тоже попробуй ещё проверни. А если и получится — то власти у него всё равно не будет.       — Нет никого хуже, чем обиженный омега. — осторожно промолвил Намджун. — Ты не думал, что мотивом может быть банальная ревность и задетое самолюбие?       — Какая ревность, друг мой? Дауль — наложник, он сам готовит девушек и юношей в мои покои, — Тэхён усмехнулся. — Если бы джарийе ревновал, то это вскрылось бы ещё в самом начале. Но он спокойно принял факт того, что повелитель к нему остыл, и занял должность, которая никак не способствует сокрытию ревности.       — Но никого из этих наложниц и наложников ты никогда не любил, ведь так? В отличие от Чонгука, который появился из ниоткуда и сразу запал тебе в сердце, — Намджун искренне надеялся, что этот разговор приведёт кагана к нужным выводам, но пока что всё было безуспешно.       — Я и Дауля никогда не любил, о чём он всегда прекрасно знал, — Тэхён саркастично ухмыльнулся. — Просто представь: если это он, то он же потеряет всё, в том числе и жизнь, не добившись абсолютно ничего. Тархан поверженно вздохнул. Он буквально бился лбом о стену, а повелитель, казалось, напрочь отказывался замечать очевидное. Тем временем Тэхён продолжил:       — Во дворце, вон, вообще шепчутся, что корень всех наших бед — Чонгук. Якобы, привёл каган чужака, к тому же ведьму, что околдовал его, а сам творит свою богомерзкую ворожбу и насылает проклятия, — повелитель стоял, сложа руки на груди, а у Намджуна от удивления вытянулось лицо.       — Но это же бред, повелитель!       — Конечно, бред, друг мой. Это я к тому, что подозревать мы можем кого угодно, но пока у нас нет прямых доказательств — мы связаны домыслами и позволяем настоящему предателю водить нас за нос.       Какое-то время в шатре стояла тишина, нарушаемая бесконечным стуком капель и шумом ветра. Но потом каган тихо произнёс:       — Если доказательства виновности Дауля будут неопровержимы, я его не помилую даже ради сына. Мне будет больно осознавать, что я столько лет доверял человеку, который в итоге меня предал, но моя рука не дрогнет.       Намджун с сочувствием окинул взглядом Тэхёна и быстро свернул разговор в другое русло:       — Как скажешь, повелитель. Но скажи, что ты собираешься делать с Мисахыном-пашой?       — А что тут можно сделать, Намджун? Доставим в Итиль, допросим, он, конечно же, будет всё отрицать. Первый ли раз мы сталкиваемся с подобным? Постоянно одно и то же: паши слишком сильно начинают верить в свою безнаказанность, думая, что я ни о чём не узнаю — и каждый раз это приводит к тому, что им рубят голову, а я назначаю нового наместника, — Тэхён тяжело, устало выдохнул: его действительно за столько лет утомили глупость и алчность.       — У Мисахына отец в Совете. Видимо, поэтому он и не боится, что до тебя дойдёт молва о разграбленном поселении и наложенной дани, которую он вообще не имел права брать, — у тархана, как и у повелителя, было тяжело на душе. Кто знает, сколько ещё таких поселений разбросано по дальним уголкам Каганата, где люди живут в страхе не перед внешними врагами, а перед своими же вельможами.       — Рано или поздно всё тайное становится явным, мой друг, — на лицо Тэхёна легла тень обуревавшей его печали. Само собой, лучше бы вообще жить, не допуская таких ситуаций, но боги посылали ему испытания, которые он, как каган, обязан был пройти с честью. — Не сегодня, так завтра — управа найдётся на каждого. И Мисахын, и его отец получат то, что заслужили. А потом и другие, кто также верит, что моя сабля до них не доберётся. А знаешь, не будем тянуть. Отправь утром одного из воинов налегке в городище Ал-Байда — пусть передаст наместнику приказ кагана явиться в Итиль.       В глазах повелителя мелькнул недобрый стальной огонёк, а тархан, прежде чем покинуть его шатёр, на прощание сказал:       — Ночь темна, мой повелитель, но рассвет обязательно наступит — и свет справедливости воссияет.       Тэхён в ответ кивнул, слабо улыбнувшись. Как всегда, Намджун знал, какие слова смогут поддержать опечаленного кагана. Оставшись наедине с собой, повелитель задумчиво крутил в руках массивный золотой браслет с россыпью яшмы.       Что-то смутно знакомое мелькало в мыслях, неуловимо ускользая. В огранке из золота крупные, неровные камни переливались медовой сладостью — как горячо любимые Тэхёном каштаны.       В глазах всплыл образ летящего полупрозрачного шифонового персикового рукава, оголяющего изящное, хрупкое запястье, на котором был скреплён массивный браслет. Моргнув, альфа пытался вспомнить, откуда пришло это видение, но не смог. То ли это была мимолётная грёза, то ли действительно происходившее когда-то.       Дожди продолжались ещё пять бесконечно долгих дней. Степь расцветала прямо на глазах, покрываясь зеленью и цветущим ковром разнотравья вместо пожухлой, сухой травы. Воздух зазвенел пчелиным гулом и трелями жаворонков. Спустя две седмицы войско повелителя вернулось домой.