Когда цветёт ковыль

      Чонгук не понимал, что происходит. Последние несколько недель Тэхён словно охладел к нему. Повелитель перестал заходить в лекарскую и приглашать в свои покои, а если омеге удавалось его встретить, он просто отмахивался, словно от назойливой мухи. Было ли дело в самом Чонгуке, который просто перестал быть интересен, или же каган действительно был занят делами — лекарь не знал. Ему казалось, что у них с Тэхёном всё было хорошо. Чонгук по-прежнему дарил ему всю свою необъятную любовь, их долгие ночи были полны безудержной страсти и неги. А потом, без каких-либо объяснений, альфа в их становившиеся всё реже встречи всё больше хмурился и молчал, испытующе глядя на лекаря, словно требовал от него ответа на только ему известный вопрос.       Поначалу омега винил себя, думая, что сделал что-то не так, тем самым задев Тэхёна. Позже тешил себя надеждами, что всё пройдёт, стоит лишь немного потерпеть, и повелитель придёт, обязательно вернётся и объяснит, что же произошло, и всё вернётся на круги своя. Но время шло, а пропасть между ними лишь росла. Чонгук ждал, но никто не спешил развеивать его тяжкие думы.       Ко всему прочему, омега начал себя плохо чувствовать. Появилась слабость, головокружение и тошнота. Привычные ранее запахи стали вызывать отвращение. Почувствовав эти симптомы впервые, лекарь подумал, что просто отравился. Однако недомогание не прошло ни после приёма отваров, ни через несколько дней. Тогда омега решил, что это — нервное, так как он, переживая из-за отношения к нему Тэхёна, действительно измучил сам себя: плохо спал, часто забывал поесть, работал до изнеможения, оставаясь в лекарской даже ночами. А ведь ещё был Сону, с которым ему приходилось заниматься. Шехзаде своими капризами и выходками тоже заставлял понервничать.       Но время шло, а недомогание лишь усиливалось. И тогда, в один из дней, когда любимая ранее Чонгуком дыня вызвала небывалой силы приступ тошноты, омега с ужасом понял, какая болезнь его настигла. Подсчитав, когда в последний раз у них с повелителем была близость, лекарь понял — он ждёт ребёнка. И это открытие одновременно обрадовало и испугало его до потери сознания. Раньше, как и любой омега, он безумно хотел ребёнка. До встречи с Тэхёном это оставалось несбыточной грёзой, ведь Чонгук даже предположить не мог, что кто-то захочет быть с ним. А после, постепенно влюбляясь в кагана, это желание лишь усилилось. Воистину говорят: бойтесь своих желаний — они имеют свойство сбываться.       В тот же вечер Чонгук решительно шёл в покои Тэхёна, чтобы поделиться новостью с каганом. Пусть, возможно, это и не вернёт ему былую любовь повелителя, но каган должен был знать, что у него будет дитя. Вот только осуществить задуманное у лекаря не вышло: к Тэхёну его не пустила стража, сказав, что повелитель приказал никого к нему не пускать. Ничего не понимающий Чонгук уже собирался уходить, когда путь ему преградил ядовито улыбающийся Дауль.       — Что, лекарь, не удалось тебе удержать внимание кагана? — наложник окинул Чонгука высокомерно-презрительным взглядом. — А ведь я предупреждал тебя, но ты же слишком самоуверен, чтобы слушать мои советы.       — Не понимаю, о чём вы, джарийе, — лекарь понимал, что Дауль его провоцирует, поэтому всеми силами старался на провокации не вестись.       — О, дорогой, ты всё прекрасно понимаешь. Несколькими часами ранее я проводил в покои повелителя наложницу, которую он лично выбрал. Кстати, как и нескольких наложников в предыдущие дни. Так что просто смирись, что ты более не представляешь для Тэхёна интереса, и не унижайся, бегая за ним как собачонка, — голос джарийе был полон яда и превосходства, он намеренно старался ужалить ненавистного лекаря побольнее.       У Чонгука внутри всё оборвалось, холодея от тех слов, что он только что услышал. Он молился, чтобы ни единая эмоция не проскользнула сейчас на его лице, иначе победная улыбка Дауля его просто добьёт.       — Уважаемый джарийе, — хрипло и холодно произнёс лекарь, сумев справиться с той леденящей пустотой, что разверзлась в сердце. — Уж кому, как не вам, знать, что это — священное право кагана, данное ему богами, — заботиться о продолжении рода, беря на своё ложе наложников и наложниц. Он должен заботиться о процветании каганата, ведь наследника у него по-прежнему нет, — Чонгук вернул шпильку Даулю, теперь уже сам свысока смотря на пылающего гневом джарийе.       Не дожидаясь нового ответного укола, Чонгук гордо отправился в свои покои, где, не стесняясь, уже мог дать волю чувствам и слезам. Когда-то он со страхом думал, что с ним будет, когда Тэхён поступит подобным образом, но в данную минуту он понял, что никакие представления и опасения не идут ни в какое сравнение с той душевной болью, которую он испытывает сейчас. Что ж, ему оставалось только смириться, ведь повелитель действительно в своём праве и никогда не обещал омеге, что тот будет единственным до конца их дней. И так сказка продлилась слишком долго, как считал Чонгук. Теперь уже новость о беременности не вызывала радости — лишь безысходность и глухое отчаяние. Страх за ещё не рождённого малыша, вынужденного носить клеймо нагулыша, сжимал сердце.       Деваться было некуда, потому омега вернулся к тому, с чего когда-то начал: он снова учился жить во дворце в полном одиночестве, всеми забытый и покинутый. Тэхёну теперь не было до него дела, а Намджун всё ещё не вернулся из городища, и идти к Касим-бею не было смысла — приятелями они не были. Почувствовав вкус другой жизни, привычное ранее одиночество теперь угнетало, горечью пробираясь в каждый прожитый день. Тем не менее, кто-то о Чонгуке всё же помнил, периодически подкидывая опасные подарки.       Первый раз лекарь счёл это случайностью, которая, впрочем, могла стоить жизни не только ему: в лекарской, в одном из чанов с зёрнами укропа, он обнаружил свернувшуюся кольцом гюрзу. Степные змеи не были редкостью, иногда заползая на дворцовый двор, чтобы погреться на солнце, на прогретых за день камнях, однако прямо во дворце, да ещё и столь опасную, Чонгуку видеть ещё не доводилось. Тогда он всё списал на свою рассеянность, думая, что просто забыл закрыть чан на ночь — ведь крышка обнаружилась рядом. Это хорошо, что ни он, ни кто-то из слуг не успел залезть в чан за семенами — иначе мучительной смерти было бы не избежать. Лекарь быстро накрыл чан крышкой и позвал стражу, описав им ситуацию. От змеи избавились, всё обошлось, хотя нет-нет, да проскальзывали у Чонгука подозрения, что гюрза оказалась там не сама по себе.       Через несколько дней произошёл ещё один инцидент, снова списанный лекарем на случайное стечение обстоятельств: в суете приготовления настоек омега опять забыл пообедать. Похоже, кто-то из слуг, зная, что он часто пропускает приёмы пищи, решил о нём позаботиться и принёс в лекарскую обед. Если бы не тошнота, Чонгук бы вряд ли отказался от трапезы. Как только омега почувствовал запах еды, его замутило: он смотрел на сочный кусок баранины и салат с черемшой, пытаясь подавить в себе приступ дурноты. И тогда он обнаружил, что листья черемши подозрительно похожи — неуловимо простому взгляду, но очевидно для опытного травника — на своего ядовитого собрата: чемерицу. Практически неотличимые, эти растения часто путали даже сведущие люди, но Чонгук слишком хорошо знал, что во дворце такой оплошности случиться не могло. Накормить кагана и весь двор чемерицей — значит устроить массовое убийство. Сходив на кухню, лекарь убедился: ни черемши, ни чемерицы там и в помине не было. Теперь-то омега понимал, что избавиться пытаются именно от него.       И тут же в воспоминаниях всплыл один из уроков с шехзаде, во время которого Чонгук безуспешно пытался объяснить не слушающему его Сону разницу между этими двумя растениями.       На какое-то время всё снова стало спокойно, и Чонгук неприкаянной тенью ходил по дворцу по одному и тому же маршруту — покои–лекарская–покои, лишь изредка выбираясь из этого замкнутого круга для занятий с шехзаде. Что, как раз таки, и стало последней каплей в переполненном чане терпения лекаря. Сону был довольно своеобразным юношей, привыкшим развлекаться тем, что тренировал на окружающих своё высокомерие и заносчивость. Он не скрываясь не переносил Чонгука. Тем не менее, совершенно нелогично, по мнению лекаря, настойчиво выпросил у Тэхёна разрешение учиться разбираться в травах. Каган, видимо, зная непостоянство хотелок своего отпрыска, разрешение дал. И с самого первого дня Сону как мог измывался над лекарем: пропускал занятия, говоря, что это Чонгук на них не явился, оскорблял, намеренно портил лекарскую утварь — словом, вёл себя как маленький капризный ребёнок, которому не дали сладкого. Чонгук лишь старался терпеливо объяснять шехзаде, что такое поведение недостойно сына кагана и на самого лекаря не действует, что, раз уж юноша сам решил заниматься травами, и никто его к этому не заставлял, то пусть занимается.       В один из таких дней Сону снова опаздывал на занятия, и Чонгук уже собирался уходить, так его и не дождавшись. Но вот шехзаде, в сопровождении слуги, величественно прошествовал в зал, где они занимались. Лекарь уже даже не стал выговаривать ему за опоздание, лишь молча поклонился и жестом предложил начать урок. Но тут Сону, ехидно улыбаясь и глядя прямо Чонгуку в глаза, со всего маху залепил себе хорошую такую пощёчину и заголосил что есть мочи. Чонгук даже не успел опомниться и поинтересоваться, что же творит шехзаде, как двери в зал с грохотом распахнулись, и вслед за причитающим слугой стремительно зашёл разгневанный повелитель.             Лекарь во все глаза осоловело смотрел, как шехзаде кинулся к отцу, заливаясь слезами.       — Отец! Мой повелитель! Этот ничтожный ударил меня! Клянусь, я ни в чём не виноват, я ничего не делал! Я всего лишь неверно выполнил задание, отец! — омега плакал, омывая персиковые щёки прозрачными кристаллами слёз, а Чонгук, застыв в полном неверии и шоке, лишь ошарашенно смотрел то на повелителя, то на его сына.       У Тэхёна от ярости взгляд моментально налился темнотой, и Чонгуку показалось, будто эта темнота проникает внутрь, сжимает в удушающем спазме трепещущее сердце. Повелитель так зол, что надежда выйти из покоев наследника живым испаряется, как утренняя роса.       — Повелитель, позвольте объяснить, я… — сбивчивый шёпот Чонгука перебила громкая тяжёлая пощёчина, от которой в ушах грохочет кровь, а щека наливается огнём. Это конец. Тэхён никогда не поднимал на него руку. Вместе с физической болью что-то ужасно больно обрывалось в душе. Солнечные мечты и надежды на счастье рухнули, а желание оправдаться и объясниться разбилось о тяжёлую руку повелителя. Теперь уже не имеет значения, что Сону лжёт, что никто и пальцем не тронул кровь от крови великого кагана, ведь лекарю доступно показали его место, показали, что против слова шехзаде его слово не значит ни гроша.       — Как ты посмел ударить шехзаде? Как посмел вообще касаться его? — взгляд кагана полыхал такой неприкрытой яростью, что мог бы сжечь всё вокруг. Чонгук, смаргивая слёзы, упрямо смотрел в глаза Тэхёну, краем сознания понимая, что только ещё больше злит альфу этим, но ничего не мог с собой поделать: остатки гордости не позволяли опустить взор и признать несуществующую вину.       — Я не тронул шехзаде и пальцем, господин. Он лжёт, и он прекрасно это знает. Я никогда бы не посмел причинить вред вам и вашей семье, о чём клялся сотни тысяч раз — и столько же доказывал своими поступками. Если все мои слова для вас не значат ничего, то даже если я прокричу о своей невинности на весь Итиль, это будет пустой тратой времени. — Боги всемогущие, Чонгук из последних сил держал себя в руках. Совсем не так должна была пройти его встреча с Тэхеном после стольких месяцев холодной разлуки… но что уж теперь. Вероятно, эта же встреча, как и этот день, станут для Чонгука последними в этом дворце.       Тем не менее Сону, заметив, что отец начинает сомневаться и, видимо, готов поверить проклятой ведьме, прекрасным ураганом кинулся на Чонгука, намеренно целясь по уже повреждённой щеке, но не попал, задел лишь цепочку-серьгу уклонившегося Чонгука.       — Да как ты смеешь клеветать на шехзаде, ведьма?! Мало того что распускаешь руки, так ещё и пытаешься выставить меня лгуном?! Ты совсем потерял стыд, пока раздвигал ноги перед моим отцом?! — Сону гневно сузил глаза, в которых так и читалась ненависть.       Тэхёну, видимо, порядком надоело просто стоять и смотреть на творящееся мракобесие — он резко схватил руку сына, снова замахнувшегося на лекаря, и громко велел ему успокоиться.       — Чонгук, тем, что ты сделал, ты не только обидел моего сына, но и унизил меня как повелителя. Я дал тебе приют и защиту, а ты отплатил мне таким неуважением?! — голос кагана звенел от гнева. То, что он увидел, никак не укладывалось у него в голове. — Я не казню тебя и не вышлю из дворца лишь в память о том, что ты когда-то спас мне жизнь. Ты не мой супруг, не наложник, ты всего лишь бывший пленник, которого я возвысил. Поэтому помни мою доброту и старайся не показываться мне на глаза до тех пор, пока я сам не прикажу обратного. А теперь — поди прочь, с глаз долой.       Чонгук с каким-то болезненным равнодушием смотрел на ехидную, победную улыбку шехзаде, на разочарованный и полный отвращения взгляд Тэхёна, а внутри всё сковывало толстой коркой льда. Он поклонился, совершенно не чувствуя тела, всей душой желая оказаться как можно дальше от кагана и его дитя.       — Как прикажете, мой повелитель. Да продлят великие боги ваши годы. — Он уходил в полной тишине, гордо держа спину, а сам изо всех сил сдерживал рыдание. В одночасье разрушилась не только его жизнь, но и жизнь его ни в чём не повинного, ещё нерождённого ребёнка — плода его глупой и прекрасной, как он думал ещё утром, любви.       Оказалось, что он был просто доступным омегой, этакой диковинкой, которую выгодно иметь рядом: и постель согреет, и щедро поделится даром — стоит только поманить и наобещать вечную любовь. Наверное, у них с мамой так на роду написано: любить великих мира сего, страдая от их руки. Вот только у мамы выбора не было, а он в свою пучину рухнул сам.       Теперь же для него солнце остыло. Нет больше его ласковых, тёплых лучей. В глазах — неверие и непонимание плещутся до сих пор. Скоро их сменит боль необъятная и тоска, что чернее ночи. А омуты, что сияли доселе как звёзды, потухли, погребённые под пепелищем выжженной любви.       Тот, кто от всего мира защищал, — собой же и разрушил. Получится ли теперь снова себя из мельчайших осколков собрать? Получится ли жить дальше, когда и жить-то совсем не хочется? Как теперь быть? Как подняться после всего и поднять своего нерождённого малыша? Чонгук сделает всё, чтоб покинуть дворец. Он ещё не настолько пал, чтоб быть для всех посмешищем, вымаливающим милость. Пусть плевать на себя, но своему ребёнку он не позволит жить с клеймом ублюдка, рождённого отвергнутым омегой. Бежать. Бежать как можно дальше от дворца, дальше от кагана, унося с собой в руках кровавые осколки своего сердца. Глупый, наивный, доверчивый олух — раз поверил, что его может полюбить сам повелитель.