Когда цветёт ковыль

      Мисахын-паша, наместник городища Ал-Байда, был относительно молодым, невысоким, тучным альфой с очень неприятным лицом: его глаза сильно косили, а щеки были усыпаны рытвинами оспин. Он с такой помпезностью прибыл в Итиль, какой не позволял себе даже сам повелитель. Тэхён, сидя в летней беседке, оплетённой виноградной лозой, брезгливо смотрел, как слуги стаскивают с бедного коня грузного, неповоротливого наместника, который, к тому же, нацепил на себя все имеющиеся драгоценности. Мисахын-паша просеменил к кагану и с заискивающей улыбкой изобразил нечто отдалённо напоминающее поклон. В куче парчи, самоцветов и золота с трудом угадывалось человеческое тело.       — Мисахын-паша, ты знаешь, для чего я вызвал тебя в столицу? — Каган махнул слугам, отсылая их за Намджуном, наблюдая, как обильно потеющий наместник начинает нервничать. К слову, Тэхёну было интересно, сколько сможет простоять этот человек на ногах, учитывая, что он уже с надеждой смотрит на скамью напротив него.       — О Великий Каган, вашему ничтожному слуге не ведомы ваши думы, — залепетал Мисахын, пытаясь поклониться, но у него снова ничего не вышло.       — Это ты верно заметил, паша. Ничтожный слуга. Так почему же ты, осознавая это, вдруг решил, что можешь за моей спиной убивать моих людей и облагать данью поселения? — Тэхён говорил медленно, нарочито скучающим тоном, но вкупе со сведёнными хмуро бровями и суровым выражением лица его речь звучала крайне угрожающе.       — Мудрейший повелитель, клянусь богами, я не понимаю, о чём вы, — наместник съёжился, его глаза, кося ещё сильнее, в панике забегали, ища спасения, которого не было, с надеждой глядя на подошедшего Намджуна.       Тэхён видел, как пот струился по круглому, заплывшему лицу, искажённому страхом.       — Мисахын-паша, как у тебя поворачивается язык давать подобные клятвы? Ты думал, что повелитель слеп, а твой отец всю жизнь будет прикрывать твои злодейства? Ты забыл, кем ты был, и решил, что можешь творить всё, что заблагорассудится, и до меня это не дойдёт? Как видишь — не вышло. У меня глаза и уши по всему Каганату, наместник, — каган встал, сверху вниз пронзая ледяным взглядом Мисахына, и принял из рук тархана свёрток с указом, который сразу же развернул перед косыми глазами наместника. — Вот здесь, паша, указ о твоей казни и о лишении твоего отца всех привилегий, статуса советника и передаче всего вашего имущества в пользу казны.       Мисахын с ужасом смотрел на свиток, не в силах вымолвить ни слова. И лишь когда стража подхватила его под руки, запричитал, пытаясь обелить себя, но Тэхён уже не слушал, переводя своё внимание на Намджуна. Когда крики бывшего наместника стихли, каган устало проговорил:       — Вот видишь, мой друг, каждый раз одно и то же...       — Чем больше в руках у слабого человека власти, тем более всесильным он себя считает, — тархан скривился. — Но, я думаю, ты вынес достойное наказание, повелитель. Ты делаешь всё, что в твоих силах, чтобы защитить свой народ. И люди видят это, — Намджун говорил твёрдо и уверенно, видя, как иногда Тэхёну утомительно нести на своих плечах бремя кагана.       Тэхён вздохнул, жмуря глаза и потирая переносицу. Каждый раз, принимая то или иное решение, он терзался сомнениями — а правильный ли выбор он сделал? Ведь от этого выбора зависели судьбы сотен тысяч людей.       — Намджун, я бы хотел тебя попросить: пока я не назначил наместника в Ал-Байда, займи этот пост ты. Мне больше некому доверить навести там порядок.       — Как прикажешь, мой повелитель. Я сделаю всё, что в моих силах, — в глазах Намджуна не было ни радости, ни печали. Он излучал монументальное спокойствие. Любой другой на его месте уже давно бы использовал такое доверие кагана в своих целях, но тархана никогда не интересовали ни власть, ни богатства.       — Хорошо. Тогда передай свои дела здесь Касим-бею и отправляйся,       — Тэхён облегчённо выдохнул. Он знал, что Намджун не стремился подняться выше, чем он есть, а потому и не был до конца уверен в его согласии. Зато за городище можно быть спокойным. А там, глядишь, повелитель подберёт кого-нибудь из преданного ему молодняка — не обязательно даже знатного — на пост наместника. Первым в мыслях всплыл деревенский староста Юнхо, и каган сделал в памяти зарубку направить к кузнецу гонца.       Альфы разошлись каждый по своим делам. Намджуна ждала длительная поездка, а Тэхён — очередной совет. Хотя единственное, чего сейчас хотел повелитель, — утащить в свои покои Чонгука и запереться там с ним минимум на седмицу. Но, к сожалению, не все желания могут быть исполнены.       Совет, ожидаемо, прошёл бурно. Снятие одного из советников просто не могло пройти тихо. Повелитель достаточно жёстко высказался по этому поводу, но, к его удивлению, вечно непокорные вельможи встретили новость гулом одобрения. Тэхён всегда знал, что совет — это змеиное гнездо, где каждый сам за себя, но чтобы до такой степени… К счастью, от длительного заседания его спасла весть о возвращении в столицу Дауля и Сону. И если появление наложника в свете последних событий даже огорчало, то вот возвращению сына каган был рад. Покидая зал совета, ему сообщили, что шехзаде ожидает его в своих покоях.       Тэхён зашёл в богато обставленную комнату и был буквально снесён вихрем по имени Сону. Честно говоря, повелитель немного не ожидал такой радости от вечно капризного шехзаде.       — Отец! Я так рад вас видеть! — Омега, не проявляя сдержанности, повис на отце, который как-то неловко принял сына в свои объятия.       Тэхён смотрел на улыбающегося и сияющего шехзаде, в глубине души не понимая, когда его пухлощёкий малыш успел вырасти в такого красавца.       — Здравствуй, сын, — альфа коротко обнял Сону, понимая, что тоже соскучился. Он расцепил объятия и с улыбкой посмотрел в угольно-чёрные глаза сына. — Как вы съездили в Саркел, милый?       — Ах, отец, это было очень скучно! Там совершенно нечем заняться шехзаде, — Сону притворно надул губы и, жестикулируя (от чего цепочки на его браслетах позвякивали и ярко отражали солнечные лучи), продолжил: — Вы представляете, мне там выделили всего лишь трёх старых слуг, которые всё время молчали! Я — шехзаде, а мне даже не разрешили устроить приём в свою честь! Мне казалось, что в этой унылой дыре время тянется, как караван улиток.       Тэхён усмехнулся, наблюдая за бурным проявлением недовольства. Что-то под этим небом меняется, а что-то остаётся вечным — как, например, Сону, которого всегда всё не устраивает.       — Согласен, вопиющее оскорбление, — каган едва сдерживал смех. — Но ты ведь понимаешь, что эта поездка была необходима, чтобы до тебя, моего драгоценного сына, не добрались враги.       — Зато я чуть не умер от скуки. Даже недруги не настолько коварны, как невозможность избавиться от уныния, — шехзаде снова показательно сморщил свой хорошенький носик. — Мне уже пятнадцать зим, а там меня никуда не выпускали, словно я дитя неразумное. Между прочим, дочь наместника Саркела в этом году выдали замуж, а ей тоже пятнадцать.       Не выдержав, Тэхён рассмеялся, приобнимая сына:       — Не спеши взрослеть, мой мальчик, оставь себе возможность побыть ещё немного беззаботным шехзаде. Конечно, не всё в этой жизни должно быть ярким — иногда именно в простоте заключается истинное счастье. Но довольно об этом, расскажи мне, чем ты ещё занимался, помимо того, что страдал от скуки?       — Один из слуг научил меня плести венки из одуванчиков, которых в саду было целое море. Но это оказалось так сложно, отец! — шехзаде улыбнулся, гордясь собой: он целый день потом оттирал липкий цветочный сок со своих нежных пальчиков, зато венки у него получались ровные и аккуратные.       — Терпение горько, но плод его сладок, милый, — каган аккуратно погладил сына по чёрным шелковым волосам, стараясь не нарушить плетение сложной причёски, которую удерживали две замысловатые золотые шпильки.       — А ещё… Отец, я бы хотел вас попросить, — шехзаде неуверенно посмотрел на отца, словно сомневаясь, что тот не откажет. — Разрешите, пожалуйста, мне изучать травы у нашего лекаря.       Тэхён просьбе шехзаде не особо удивился: Сону часто увлекался чем-то, что потом ему быстро наскучивало, и он искал другие занятия, так и не доводя до конца начатое.       — Зачем тебе травы, сын? Ты — шехзаде, тебе не пристало заниматься лекарством.       — Прошу вас, отец. Я не собираюсь лечить, мне просто кажется достаточно интересным знать, какие травы могут исцелить, а какие — навредить, — омега опустил взгляд, словно пряча от отца свои мысли.       Тэхён видел, что сын волнуется, но не понимал, почему ему так важно учиться чему-то подобному.       — Хорошо, я даю тебе своё разрешение, — Тэхён улыбнулся, видя, как ярко засияла улыбка Сону. Что ж, кто знает — может, хоть занятия с Чонгуком немного научат шехзаде усидчивости и терпению. — Я сам поговорю с лекарем и сообщу тебе, когда начнутся ваши занятия.       — Спасибо, отец! — Радостный Сону порывисто обнял отца, счастливо улыбаясь. Как бы то ни было, но каган своего сына любил, не препятствуя его любознательности. Сону был доволен.       Дворец жил своей жизнью, и, кажется, наступило затишье после непростых событий предыдущих месяцев. Но одним зимним вечером Тэхён вернулся в свои покои от Чонгука и обнаружил на столе свернутый пергамент. Когда он уходил утром, стол был чист, значит, кто-то заходил в его отсутствие. Каган развернул пергамент, хмурясь всё сильнее и сильнее с каждым прочитанным словом. Послание не было подписано, но тайный доброжелатель достаточно прозрачно намекал, что знает, кто стоит за покушениями на жизнь повелителя, и обещал постепенно выдавать информацию в обмен на собственную безопасность.       Послание отправилось пылиться в сундук с другими документами, и повелитель даже забыл о нём на какое-то время. Но спустя седмицу появилось ещё одно, в котором говорилось, что самая ядовитая змея, что так больно жалит, находится к кагану ближе всех. Тэхён пытался выяснить, кто приносит ему эти доносы, но ему это не удалось: стража в один голос твердила, что в покои в его отсутствие не заходят даже слуги. Зима сменилась весной, а послания всё прибавлялись. И если сначала в них упоминался какой-то безликий враг, то постепенно он стал приобретать черты и имя. Каждый донос был на Чонгука. Повелитель не верил, приходил в ярость, но незнакомец всё же своего добился: желая как можно скорее во всём разобраться, Тэхён начал постепенно отстраняться от лекаря. Сердце ныло, когда он смотрел в любимые, наполненные нежностью голубые глаза, не принимая, что вот этот светлый и ласковый омега, который никогда ничего не просил и отдал свою душу без остатка, мог оказаться коварным предателем. Как бы он ни убеждал себя, что Чонгук ни при чём, но слишком уж всё складывалось логично в тайных посланиях: беды во дворце начались с появлением лекаря, во многих происшествиях он же и принимал непосредственное участие — пусть и в роли жертвы. К несчастью, заговорил и всё ещё находящийся в заточении Чинар: он рассказал, что именно лекарь отправил его в тот день на замену другого слуги. Весь мир повелителя стремительно рушился, а он ничего не мог поделать, кроме как продолжать верить в невиновность любимого человека вопреки всем доказательствам.       Но донос, который пришёл последним в середине весны, просто лишил Тэхён всего: там было подробно описано, что несколько человек видели Чонгука в квартале наёмников, когда повелитель был в походе, а ещё были приложены письма, в которых неприкрыто обсуждался заказ на убийство повелителя. Судя по всему написанному, омега целенаправленно втирался в доверие к кагану, чтобы отомстить за давний в поход в поселение, где возлюбленный Чонгука погиб, а сам он попал в плен.       Не помня себя от ярости, Тэхён крушил свои покои, так до конца и не веря, что его ласковый, милый Чонгук мог пойти на такое. Каган немедленно велел привести к нему Касим-бея и запретил пускать всех, кроме него. Пылая гневом, повелитель швырнул пришедшему командующему кипу доносов и приказал притащить к нему того, кто всё это написал. А ещё в сердцах велел казнить Чинара, хотя ещё месяцем ранее хотел слугу просто перепродать. Перед глазами у Тэхёна мелькали самые счастливые моменты его жизни, которые безжалостно перечеркнули чьи-то слова. Он ненавидел себя за то, что начал сомневаться в Чонгуке, но стараниями доносчика просто уже не мог смотреть на омегу как раньше.       И как бы ни пытался Касим убедить повелителя не принимать поспешных решений, как бы ни старался донести аргументы о явной клевете, каган оставался глух, утопая в своём болоте отчаяния и злости. Воин знал, что кто-то очень хочет не просто избавиться от Чонгука, но и как можно больнее уколоть кагана.       Да, все послания выглядели крайне убедительно, но было кое-что, что не давало безоговорочно поверить в вину лекаря: когда ещё Касим тренировал Чонгука, омега, на его просьбу зачитать принесённое гонцом послание, пока сам воин менял порванную на луке тетиву, обмолвился, что не умеет читать на их языке.       Касим только молил богов, чтобы повелитель не успел натворить дел, за которые потом сам себя возненавидит. Через несколько дней из городища Ал-Байда вернётся Намджун, который, как надеялся командующий, поможет во всём разобраться. Только бы за это время больше ничего не успело случиться.