Поверье диких трав

Прикованный лунной цепью, он слоняется по лесу в поисках пропитания. Старый, ослабленный волк. Мясо не годится в пищу, из куцей поблекшей шерсти не выйдет хорошей шубы. Старейшина принял решение гнать зверя собаками до границы леса, однако животное, словно почуяв опасность, на несколько дней затаилось в своем скрытом логове. Больной волк ничем им тут не полезен. Распугивает дичь, шумно переваливается, пачкает твёрдый наст бурой загнивающей кровью. Ночами слышно, как он подбирается ближе к селению. Ворошит сугробы, шумно и хрипло водит носом по снегу близ околиц, очевидно, голодая, но не решаясь подобраться ближе. Там, где он ищет, хозяева предусмотрительно не оставляют даже помоев. Нечего зверя подманивать. Пусть уходит. У него не лёгкая грациозная поступь хищника, принятого лесом и им же оберегаемого. У него путаные следы, он ступает по острому снегу тропами жертвы, словно запутался, заплутал в беспроглядной тьме. Некрупный, поджарый и болезненно исхудавший, он похож больше на лисицу или волчка недоростка. Шерсть на запавших боках свалялась и выглядит жёсткой, тут и там на лапах и шее видны рваные раны и длинные тонкие порезы от руки человека. Вероятно, было время, когда этот волк был способен увернуться от стрел. Сразиться с себе подобным. Задрать косулю, кабана или даже неосторожного человека, наткнувшегося на одиночку. Сейчас его пища — ошметки коры да всякая падаль. Грузно припадая на воспаленные лапы, волк тянет носом ночную стужу и тоскливо скулит, не решаясь завыть. Ему, одиночке, этой зимой в лесу не выжить. В этих краях морозы лютые. Меж кривых тёмных сосен и прямых как копья елей всегда стоит полумрак — даже днём, когда солнце лишь краем луча касается заиндевелых верхушек. Снег лежит плотной коркой, даже в дневное время сумрак топит подлесок, и свет пробивается сквозь стволы тусклыми полосами, едва касаясь земли. Солнце висит низкое, красноватое, будто смотрит сквозь дым. Его свет не греет, лишь подкрашивает ледяные тени. С подветренной стороны гор — отвесы, по которым срываются мелкие лавины, с глухим грохотом скатываясь в низину. В низине, меж сугробов и сизых облаков пара, притаилась деревня — крохотное пятно жизни на фоне безмолвной тайги. Издали она кажется скоплением чёрных точек, будто кто-то рассыпал по белому полю угли. Из труб валит дым. Тяжёлый, сизый, с терпким запахом дров и мокрой соломы, он не поднимается ввысь, а стелется вдоль крыш. Волк неспешной трусцой пересекает подлесок и поводит тонким черным носом по ветру, поджимая уши. Через каждые два-три шага остановка. Осторожно осматривает землю. Тянет приглушенные стылой дымкой запахи, затем вновь пускается в путь. Рваная цепочка петляющих следов по свежей насыпи плавно смещается вбок. Зверь огибает деревню и, низко прижав к земле голову, переходит на крадущийся шаг. Дома тут приземистые, с низкими крышами, занесёнными снегом по самую маковку. Между жилищами узкие тропки, вытоптанные до глянца, окружённые стенами перемётанного ветром снега. Уголки строений замазаны глиной, стены почернели от времени и погоды. Раньше люди ночами зажигали еще факела. Огонь, накрытый колпаком, прирученный, защищенный от ветра и снега, освещал переулки и нагревал землю и воздух. Однако прошлой зимой лес выморозил мелкую живность и извел даже привычных к холоду птиц. Крупные хищники поджирали дичь даже из людских силков и капканов, а более мелким и слабым, обезумевшим от голода и лютой стужи, пришлось спуститься в низину. Звери боятся огня, всем известно. Кружа и примеряясь, они подбирались к окраинным избам в поисках съестного. В тот год сгорело три избы. Волк никогда прежде не видел такого яркого зарева. Он переходит границу первых заборов, готовый в любой миг вступить в схватку с псом или человеком. Если сегодня не найдет для себя пропитание, следующую морозную ночь может уже не пережить. Его лапы замерзли и потеряли пластичность. В случае неудачи быстро уйти он не сможет. Был бы он человеком, все было бы проще. Он смог бы прийти к людям и просить у них помощи. Мог бы выполнять тяжелую работу и получать пропитание. Может, сегодня он сможет задавить собаку, или удастся пробраться в курятник. Может, ему даже не придется никого убивать. Если он найдет в собачьей миске остатки ее ужина, этого будет достаточно. Ни к чему поднимать брех. К тому же, дворовые псы тут сытые и натасканные. В схватке с таким волк оставит последние силы и, даже если задавит, в свое логово уже не утащит. Может, не придется даже ждать, пока его затравят охотники. Эта ночь вытянет из него все жилы. Он устал выживать. Устал прятаться, словно сам является добычей, устал от боли в незаживающих ранах и от острого, обостряющего волчью ярость чувства голода. В пору его юности лес тут был иным. Это потом люди расширили свои владения, расставили по подлеску и дальше, вглубь, свои силки и тяжелые медвежьи капканы, погнали дичь и крупных зверей прочь на десятки километров. Сытые стайные волки и медведи, короли этих мест, ушли дальше в тенистые лощины, откуда ночами слышится вой и грозный рык. Этому волку туда путь заказан. Там он и сам может вскоре стать добычей. Хромой и болезненный, он вынужден ютиться на окраине леса, в опасной близости от охотничьих угодий, перебиваясь тем, что оставляют земле. В поселении искусные охотники. Они исправно обеспечивают своих женщин, детей и стариков свежим жирным мясом, и волк знает, что, несмотря на угрюмый и скудный вид этой деревни, люди там живут крепкие и здоровые, способные переживать тяготы климата и соседства с диким зверьем. Волк не помнит, когда в его желудке варилось что-то получше промерзлых корений, с трудом выкопанных из-под снега. Хромой хищник не может угнаться за дичью, рожденной, чтобы бежать и скрываться. Каждый создан, чтобы спасаться. Природа вдыхает жизнь в свое творение, и затем предлагает ему самому сохранить эту жизнь. О, этот волк уже долго, так долго борется за каждый свой день. Каждый восход и закат он кропотливо складывает в копилку к минувшим, опасаясь считать. Ведь может оказаться, что он заперт в этом аду уже целую вечность, и никакие силы природы не видят в нем существо, достойное милости. Быть может, никакой милости он и не заслужил. Зверь проходит с подветренной стороны, прижимается брюхом к земле и медленно переставляет лапы. Сквозь щель в заборе он проникает во двор. Оказавшись защищенным от пронизывающего ветра, прижавшись боком к обледеневшим доскам, волк затихает и оглядывается. Пространство двора небольшое, завалено снегом с расчищенной тропки от крыльца к воротам. Собаки тут нет. Ткнувшись носом в наст, волк шумно тянет воздух и трусит вдоль забора, огибая дом. Строение, как и все в деревне, приземистое и неаккуратное. Сбоку пристройка, наверняка баня или кладовая. В окнах не видно отблесков, чуткие уши не улавливают никаких звуков, несущих опасность. Осмелев, волк подбирается ближе к дому и сбоку выбирается на крыльцо. Сюда, бывает, хозяйки выставляют ведра помоев или овощные очистки. Волк никогда не берет много. Никогда не оставляет после себя беспорядок и не имеет намерения никого напугать. Он старательно ищет любой намек на что-то съестное и лишь понуро опускает хвост, осознавая неудачу. Но это не самое страшное. Это всего-навсего первый дом. В деревне их больше двадцати. Есть побогаче, есть победнее. Этой ночью волк осмотрит их все и не уйдет без добычи. Он стал уже слишком слаб, чтобы ждать более подходящего дня. О том, чтобы дождаться весны, питаясь соскобленной с деревьев корой, не может быть и речи. Он ведь не заяц. Поводя тонким носом по сторонам, волк сбитой тенью перетекает в следующий двор. Обходя кучи сваленного в снег хлама, зверь натыкается на терпко пахнущие темные сгустки и тут же слизывает их вместе со снегом. Наверное, хозяин поранился, пока трудился в сумерках. Тщательно обнюхивает все поблизости, обшаривает каждый новый закоулок, но не находит больше ничего, способного послужить волку пищей. Тут в одном из окон слабо мерцает лучина, и волк проходит вдоль двора, прижавшись к самому дому, чтобы не попасться случайному взору. Смазанным темным пятном волк обыскивает еще три двора, не расслабляясь ни на мгновение. На подходе к четвертому он уже знает, что за забором его поджидает охранник. Крупный матерый пес, тоже уже не молодой, но откормленный и крепкий, натужно пыхтит за забором, не торопясь начать брех. Волк знает, что такого противника ему не одолеть. Он и не хочет сражаться. Он смертельно устал, продрог и ослаблен. Никогда прежде этот благородный хищник не чувствовал себя таким беспомощным. Надо же, решившись сунуться к людям, он думал, что сможет загрызть хоть бы даже и собаку. Смех да и только! Поджав хвост, волк отползает назад и забивается в щель между сваленным в кучу хламом, надеясь переждать, пока охранник успокоится и вернется в свой угол. Тогда зверь сможет продолжить свои поиски с другой стороны, обогнув опасный двор по дуге. Ему всего-то нужно набраться терпения. Ночь длинная. Никто не станет выходить за порог до рассвета. Свернувшись клубком и накрыв хвостом нос, зверь приглушенно урчит. В этом укрытии его не настигнет метель. Может, во сне на него спустят пса, и все закончится. Это не будет считаться, будто он сдался. Он ведь всего-лишь случайно уснул. В его состоянии в этом нет ничего удивительного. Может, это будет как раз этот охранник за забором. Наверное, рано или поздно ему надоест ждать, или он поймет, что волк все еще поблизости и уходить не намерен. Тогда он поднимет шум, проснутся хозяева, выйдут наружу с топорами и факелами. Они сразу увидят змейку волчьих следов, еще пока не присыпанную свежим снегом. Они поймут, где он спрятался, и больше от них будет не скрыться. Через четверть лучины сияющая белая пудра прячет волчьи следы первым хрупким слоем. Где-то вдали, за туманным снежным отлогом, протяжно и надрывно плачет волчица. Стайная самка. Зверь плотнее прижимает уши к голове. Вскоре самку подхватывают еще несколько. Один из них, совсем еще щенок, тянет хрупко и прерывисто. Зверю хочется, чтобы они замолчали. Ему хочется перестать быть таким одиноким. Снег ложится все гуще, и тишина, нарушаемая лишь редкими порывами ветра и далеким воем, становится вязкой, будто затягивает зверя в полусон. Волк уже почти не чувствует лап, только время от времени моргает, возвращая себе обрывки сознания. Кажется, он и правда задремал. Совсем не на долго. В последнее время даже сон не дается ему в полной мере, боль наплывами обжигает желудок, и раны, его раны совсем плохи. Он уже даже не старается их зализать. Некоторые из них уже очень старые, а все равно кровят. Скрип. Волк рывком поднимает голову, с трудом разгибает онемевшие лапы. Задняя дверь жилища приоткрывается, человек высовывается из темноты предбанника наполовину и что-то шумно вытряхивает в снег. Натужно отзываются под его весом промерзшие доски, хлопает дверь, и кобель за забором, наконец, заходится в лае. Его тут же подхватывают остальные, десять, может, даже больше голосов яростно откликаются, срываясь с бреха на рык и взбивая снег крупными тяжелыми лапами. Вмиг воздух над мирно спавшей деревней раскалывается от яростных попыток верных животных дать понять, что на территории чужак. Чужак. Волки за яром немедленно откликаются сперва глухим сварливым ворчанием, затем, один за другим, пронзительно и тягуче напоминают, где именно пролегает граница их владений. Чужак, повсюду чужак. Умереть от челюстей цепных псов, или же от клыков своих лесных братьев? Бежать, отнимая у тела крупицы оставшихся сил, или, может, ему стоит смириться? Он ведь уже долго сражается. Он ведет борьбу за эту жизнь каждый день и каждую ночь. Для него никогда не было достаточно просто быть сильным и умелым охотником. Даже в период жизни в стае этот зверь не знал покоя. Этот зверь был изгоем даже тогда, когда был полезен для стаи. Когда растил волчат, помогал врачевать или ходил на охоту. Он не был трусливым, смело бросался в бой и не отказывался от поручений. Любую посильную помощь был готов оказать. Волк уберегает себя от ошибки, не срывается сразу с места, а отползает назад, прячась глубже в своем укрытии и рассчитывая выскользнуть с другой стороны, если собак все-таки спустят. Тот же человек, что минутой ранее выглянул на крыльцо, выскакивает теперь уже полностью, как был, в ночной рубахе, только с топором наперевес, и бесстрашно вглядывается в ночную темень. Его не разглядеть, зверь знает. Только если глаза не сверкнут жидким золотом, ни за что простому человеку не углядеть во тьме хищника. Псы заходятся сиплым воем, кобель опирается лапами на забор, ощутимо продавливая. Волк поводит хвостом и прижимается брюхом к земле, готовый сорваться с места. Он не останется тут умирать. Не готов позволить задавить себя псу с привязи, сытому и лощеному. Он будет выть и отбрыкиваться, он вызверится сейчас на этого кобеля, или на человека, вспорет плоть и хотя бы в последний свой миг в этом обличии будет не таким смертельно голодным. Человек делает несколько неспешных шагов в его сторону. Кобель хрипит и бьется в забор массивным, пахнущим злобой телом. Зверь осторожно отползает назад. Он утыкается краешком лапы в забор позади себя и украдкой мотает головой, прикидывая, получится ли перепрыгнуть с наскока. Получится. У него все получится. Это была не бесполезная вылазка, все же он немного подкрепился, он сейчас перемахнет через забор и скроется в своем логове, станет убаюкивать и зализывать болючие раны, давать долгожданный отдых перетруженным лапам. Он все еще быстр. Он придет еще через две ночи, а затем еще и еще, и так продержится до весны. В другой раз ему повезет даже больше. Это альфа. Человек на крыльце. Молодой, пышущий здоровьем, откормленный альфа. Наверняка он и свою омегу с щенками держит в тепле и сытости. На мгновение волк медлит. Это ведь всегда в нем было. Нечто первобытное, звериное. Неподчиняющееся разуму. Лютое и тягуче-бурлящее где-то на пути от глотки в желудок. Это секунда промедления. Искра. Ему не хватает времени даже на то, чтобы обдумать. Этот альфа, теплая пахучая вена прямо на его шее сейчас так кстати обнажена. Он вышел на мороз совсем раздетый. Он напуган и храбрится. Он не успеет взмахнуть топором. Но даже если. Кобель за забором не может его преодолеть. Зверь совершает бросок. Из кромешной тьмы два алкающих глаза вспыхивают и тут же гаснут, когда раздается сперва лязг металла, а затем — пронзительный волчий крик. Вышедший проверить двор альфа так и замирает со слегка вскинутой рукой, пока чернильный клубок из взмокшей от крови шерсти мечется почти у самых его ног, угодив в большой медвежий капкан. Зверь падает и вновь вскакивает, надрывно рокочет и взбивает алый снег хрупкими тонкими лапами. Железо впилось намертво. Эти зубья, промерзший влажный металл с каждым движением впивается все глубже. Волк не хочет умирать. Он не должен был умереть. Он столько всего сделал. Он так долго терпел. Он падает на бок, замирает, и вдруг резко, с судорожным всхлипом вцепляется зубами в основание задней лапы. Он бьётся, визгливо рвётся, вырывает куски — мясо, шерсть, комья снега и ледяной крошки. Кровь в глотке отзывается долгожданным теплым чувством, предшествующим насыщению. Кобель надрывается и, судя по метаниям, собирается перемахнуть через забор. Человек выдыхает сквозь зубы, и тогда, только тогда зверь вспоминает, кому предназначался этот прыжок. Он не должен был прыгать. Понадеялся откусить больше, чем в состоянии проглотить. Эта уродливо клацнувшая челюсть на его ноге — ненасытная пасть человечества, слабый и больной зверь ни за что не смог бы посоперничать с такой силой. Лучше бы умер от топора. Лучше бы сразу. Так бы считалось, что он умер, сражаясь. Он не сразу понимает, что человек двинулся. Альфа спускается с крыльца медленно. Ступает по снегу босыми ногами, шума его шагов почти не слышно. Волк тут же подбирается, но рычит больше от отчаяния, чем для угрозы, прижав уши. Он не должен был совершать это нападение. Природа покарала его. Этот человек сильнее и больше заслуживает жить, нежели этот подыхающий зверь. Альфа подходит ближе, он медлит. Он видит агонию, запредельное, звериное отчаяние, надрывный плач и скулеж. Человек проходит мимо, но возвращается почти сразу же. Волк наблюдает мрачно исподлобья, он не понимает. Человек принес еще одно орудие. Сейчас, сейчас он забьет зверя этой тяжёлой палкой с обледеневшим черенком и рукоятью, обмотанной полоской старой тряпки. Чем бы это ни было, оно совсем не внушает доверия. Зверь сипло дышит и дергается прочь, подволакивая заднюю часть. Альфа опускается на одно колено в снег, надсадно дыша от холода, не глядя зверю в глаза. — Тшш, тихо-тихо… я лишь… Волк дрожит всем телом, лапы подогнуты, в грудной клетке хрипит и клокочет. Дыхание у обоих тяжелое, парное. Человек просовывает лом в рычаги капкана. Зверь тут же взвивается и отбрыкивается, клацая окровавленной челюстью в опасной близости от мужской руки. Он цепляет ткань одежды ближе к предплечью и агрессивно отдергивает челюсть, прикусывает от недоверия и отчаяния. — Потерпи, — шепчет человек, сдерживая шипение от боли. — Всё правильно. Кусачка. Альфе приходится прижать волка к земле, нажав на голову, и его хватка оказывается сильной и твердой. Или же зверь настолько ослаб, что человек одной рукой смог удержать его на расстоянии? Сейчас волк ни на что больше не способен, кроме как выть и метаться по снегу, отбиваясь от чужих рук, непривычных и незнакомых. Капкан с первого раза не поддаётся. Человек налегает сильнее, его плечи напрягаются, а рука начинает подрагивать от натуги. Ему стоило бы использовать обе, но волк сварливо порыкивает и щерится, совсем не рад принять чужую помощь. Собственное дыхание мужчины сипит и срывается на морозе, словно он, как и зверь, тоже находится в ловушке. Замок не сдается, звонко хрупает промерзший металл. Волк замирает, пугаясь звука и вывалив язык. Пар набухает в пасти клубами. — Тихо, — почти шепчет человек, на миг меняя положение лома и вновь просовывая его между заклинившимися створками. — Потерпи… сейчас. Альфа кряхтит, налегает всем телом. — Знаю. Больно. Прости, братец, — он на миг отстраняется, выдыхает в ладони и вновь обхватывает рукоять. — Сейчас, ещё чуть-чуть… Когда капкан дрожит и начинает разжиматься, человек опускает лом и осторожно, двумя руками придерживает створки, чтобы не сомкнулись вновь. Зверь судорожно отдёргивает лапу, дёргается назад, оставляя на железных зубьях лоскуты кожи. Под ним — каша из снега и крови. Он поджимает изуродованную конечность под себя и застывает, не веря. Альфа по-прежнему рядом. Он что, совсем не боится? Волк дышит быстро и поверхностно, вылизывает окровавленную лапу короткими, суетливыми движениями, почти не отрывая взгляда от человека. Альфа тоже не двигается. Он дышит, сгорбившись, ладони в крови — волчьей и, кажется, своей собственной. Снег цепляется за ресницы, слипается на волосах. Он тоже замерз. И он не уходит. Настороженно опустив морду пониже, волк поводит носом и совсем не чувствует, что его хоть немного бояться. Конечно, сейчас он совсем не похож на грозного хищника. Так, скорее на побитую жизнью грязную шавку. Альфа медленно выпрямляется, спина отзывается ломотой. Он делает шаг назад, затем ещё один, показывая, что не собирается нападать. — Ты ведь хотел моей крови. Зверь щетинит загривок и, плотно поджав сломанную лапу, силится отползти. Его накажут. Его не хотели спасти, его освободили сейчас, чтобы он понес более подходящее убийце наказание. Он затравленно поскуливает и на человека не смотрит, только слышит и чувствует, как тот топчется на месте. Сейчас он снова поднимет лом. Или топор. Наверное, это все же будет топор. С тремя больными лапами и одной в виде балласта волку уже никуда не скрыться даже от самого скверного охотника. Надо было бежать сразу. Все эти муки, вся эта новая боль, все это он сам для себя выбрал и сотворил. Ему стоило сдаться уже давно. Но даже сейчас — даже сейчас, отрезанный от всяческих путей избавление, он ни за что не ляжет перед человеком на спину. Если этот альфа будет его убивать, пусть лучше спускает собак. Этот кобель, что своим лаем уже переполошил всю деревню, с радостью сожрет волка до самых костей. Он просто был голоден. Но он решился и прыгнул, он набросился на человека. Даже сейчас во рту чувствуется слабый привкус человеческой крови — волк не успел заметить, в какой момент вспорол чужую кожу, но то, что это все-таки произошло, осознает. Он хотел людской крови. И за это сейчас поплатился своей сполна. — Тихо-тихо… — альфа чуть выставляет вперед пустые ладони. — Не нужно метаться. Тебе надо поберечь ногу, верно? Поберечь? Беречь свое тело? Себя? Этот человек не ведает, что говорит. Наверняка он просто говорит первое, что приходит в голову, этим мягким тембром, чтобы зверя запутать и проще поймать. — Замри. Не двигайся, ты ведь умный парень, верно? Не станешь себе вредить. Я пойду и вернусь. Не… не делай, оставайся на месте и жди. Прикованный лунной цепью, он замирает посреди окровавленного двора. Волк не должен покоряться людской команде. Не станет греться у их очага. Жестокость стаи и охотников вынудила его подобраться так близко. У этой жестокости были свои причины. Ведь от больного зверя нет никакой пользы. Слишком долго он кормился за чужой счёт, слишком долго оттягивал час расплаты. Этот человек не был жесток с волком, напротив, он разговаривал мягко, действовал быстро и миролюбиво, да и капкан наверняка нужен был, чтобы просто защитить дом и обезопасить семью. Ведь лес полон диких зверей, люди не знают, как близко они могут и захотят подобраться. Волку стоит быть благодарным хотя бы за этот проблеск милосердия. Его освободили, холодный металл больше не вгрызается в ногу, и он умрет без оков. Он будет помнить доброту этого человека и в следующей жизни, только, быть может, лесные боги позволят ему быть более достойным в будущем. Он мог бы стать вольной птицей или трудолюбивой пчелой. Тогда можно было бы, не зная холода, проспать всю зиму, а затем хорошенько отработать свой отдых честно и плодотворно. Он может стать даже человеком. Тогда он постарается сделать все, чтобы не гневить богов снова и сполна оплатить за шанс снова проявить себя с лучшей стороны. Он искупил бы грехи и исправил ошибки. Последнее, что он увидит, будет нависать и клонить к земле. Этот человек, он и правда совсем не боится. Вновь подошёл очень близко. И руки у него теперь уже не пустые. Волк закрывается носом в разрыхленный собственными лапами снег и затихает. Если уж ему суждено именно это, пусть мужчина хотя бы убьёт его быстро. В следующий миг, когда волк открывает глаза, на снег перед ним падает кусок свежего прохладного мяса косули на кости. Зверь вздрагивает и порывается отпрянуть. Манящий запах забивается в ноздри и глотку, путаясь с запахом собственной крови. Человек стоит чуть в стороне и смотрит исподлобья, как волк сперва робко, украдкой тянет на себя подачку за самый край. Накидываться сразу он не может. Этот человек… Непонятно, чего от него ожидать. — Это тебе. Ешь, не бойся, — просит человек мягко, отступая ещё на один шаг. Кормит своего несостоявшегося убийцу. Задабривает и приручает волка. Безумец. Дурак. Зверь ест быстро и с опаской, мясо плохо рвётся, он помогает лапами и глотает большие куски. В это время человек подходит к забору и несколько раз глухо ударяет кулаком по доскам. Соседский кобель, скуля, замолкает. Волк прижимает уши и облизывает уголки пасти. Глухое урчание раздаётся где-то в груди и плавно поднимается к пасти. Человек на миг напрягается, услышав этот накатывающий рокотом звук, однако зверь не выглядит агрессивным. В кромешной тьме глаза плохо привыкают к темноте, и все равно заметно, как волк нервно тянет мясо в разные стороны, никак не может порвать и оттого недовольно ворчит. Тогда человек приглядывается. У волка нет трех клыков из четырёх. В условиях дикого леса этому хищнику и правда осталось недолго. — Это ведь был ты. Разворовал наши силки с южной стороны. Не можешь поймать сам и опустился до воровства. Волк глухо фырчит и шумно вылизывает перепачканные лапы длинным тонким языком. — Не бойся, — в очередной раз повторяет мужчина. — Можешь есть. Я тебя не трону. Зверь торопливо и жадно глотает подачку, а затем тяжело опускается на грудь, застывает, только ноздрями подрагивает, втягивая запах чужого жилища. Человек собирает с земли раскиданные инструменты и припорашивает кровавый снег. Прежде, чем уйти в дом, он оставляет калитку открытой. Это всего одна ночь. Одна ночь и несколько последующих, подаренных дикому зверю этим милосердным созданием природы. Жестокость ему подобных уже не впервые ранит волка, однако он понимает, зачем у порога стоял этот капкан. Он не зол. Ему уже даже почти не больно. Вытекло много крови, от холода нога онемела и ощущается бесполезной болванкой. Волк думает о том, как тепло, уютно и сыто ему будет, когда доберется до логова. Свернется здоровым боком ко входу и вот так же, как и сейчас, уткнется носом в хвост. Благодаря человеку он проживет еще немного. Еще немного поборется, нет, он будет сражаться и дальше, до тех пор, пока в его теле не останется крови, пока у него не отнимут последний клык и не лишат оставшихся лап. Уже погруженный в дурную, болезненную полудрему, волк не видит, как рослая фигура вновь выходит из дома и подходит к нему. Никогда прежде за последние годы этот волк не засыпал так быстро. Пробуждение наступает медленно. За ночь волка засыпало снегом с головой. Или же… что-то кроме пухлого снежного одеяла придавливает его сверху, копит тепло и укрывает от вьюги. Шумно отряхнувшись, волк сперва на пробу тычется носом в поврежденную ногу и несколько раз с нажимом размашисто лижет собравшуюся бурой плотной коркой кровь. Затем он спешно обнюхивает кусок ткани, которым был укрыт, и бросает взгляд в сторону стучащей от порывов ветра калитки. Его отпускают. Ему можно уйти. Боднув носом снег, он не с первой попытки поднимается на ноги. Это ничего. Он сможет, он доберется. Снег вокруг ярко и горько пахнет его кровью. Боль начинает вспыхивать постепенно, стоит вновь потревожить перелом. Это не было худшей из ран, что ему довелось пережить, а подаренная человеком пища ускорила регенерацию. Пожалуй, сохраняя неспешный темп, ему удастся добраться до логова, не навредив себе еще больше. Подволакивая раненую конечность, зверь ковыляет прочь и удерживает себя от того, чтобы оглянуться на приветливый дом с сожалением. Этот человек не выйдет и больше ничем ему не поможет. Не стоит тешить напрасные надежды. Это всегда заканчивалось для этого волка болью, печалью, потерями. По крайней мере, эта вылазка завершилась даже удачнее, чем если бы зверь ушел с пустым животом. Ему стоит поторопиться, если он хочет успеть и не попасть больше ни в какую беду. Сейчас едва ли забрезжил рассвет, но люди тут просыпаются рано. Уходя, зверь, конечно, не может видеть человека в запотевшем и покрытом коркой инея окне.

***

Очередное утро начинается с боли. В тесном, промерзшем логове волк с трудом разлепляет воспалившиеся веки и поплотнее прикусывает собственный хвост. Сама нора невелика — узкая яма, выкопанная в старом овраге среди корней ели, давно обнажённых паводками. Стены спрессованы лапами и телом, покрыты налётом инея. Под брюхом сырой мох, промёрзшая трава, да старые листья, принесенные с осени. Лапа срастается плохо. Сустав вздулся и выглядит болезненно, шерсть вокруг слиплась от сукровицы. Истощенному организму было мало того куска мяса, чтобы полноценно восстановиться. Каждое движение отзывается тупой, вязкой болью, будто в лапе застрял раскалённый камень. Волк знает, что полностью уже не заживет. Холод лишь усугубляет воспаление: при малейшем порыве ветра лапу сводит судорогой, словно кто-то стискивает кость изнутри. Он старается не шевелиться, но рано или поздно встать придется. Где-то наверху с глухим треском ломается лёд — возможно, хрустит наст под чужой лапой или ногой. Волк приподнимает голову. Двинув ушами, он лежит несколько долгих мгновений, втягивая ледяной воздух через воспалённые ноздри. Голод сильнее боли. Инстинкт выживания сильнее страха остаться калекой. В теле нет лёгкости, только тугая тяжесть, будто каждую кость обмотали промёрзшей тряпкой. Он рычит — скорее ворчит негромко, почти себе под нос, — и всё же поднимается. Передняя лапа сразу подгибается, тело кренится вбок, но он удерживается, дрожит, тяжело дышит. Сустав пульсирует, отдавая болью в плечо и в грудную клетку. Он делает шаг. Второй. Мир раскачивается перед глазами, как перед падением. На поверхности солнце ещё не взошло. Небо цвета старого пепла. Здоровые лапы скользят по насту, задние неловко подволакиваются при спуске. Спина ходит ходуном, шея вытянута вперёд, глаза щурятся от блестящего снега. Наст хрустит под тяжестью зверя, утратившего природную грациозность. Ветви елей, тяжёлые от снега, свисают низко, почти касаясь земли. Иногда он замирает, уткнувшись мордой в снег. Отдыхает. Хвост опущен, как у старого пса, дыхание сбито. Ему придется вновь опуститься до воровства. Может быть, эти ловушки поставлены тем добрым человеком. Он ведь тогда сказал что-то про разворованные силки. Выходит, зверь отнимает еду у чужой семьи? Чужая омега, дети, сам этот альфа, что был так милосерден. Встряхнувшись, волк осторожно спускается в низину, где снег глубже и рыхлее. Двигаться там в разы тяжелее. Тело коченеет, предавая хозяина, но в этом и благость. Мороз притупляет боль. Волк не станет брать слишком много. Позже, когда оправится от ран, он в тройном размере отплатит тому альфе за спасение. Сейчас, ощущая упрямую тягу к жизни, зверь проклинает себя за минутную слабость и желание быть постыдно убитым во сне. Удача благоволит только сильным, природа защищает достойных. Никакой лесной бог не станет помогать отчаявшемуся слабаку. Над снежным полем стелется лёгкий иней, тонкой пеленой клубится у поверхности, вздымаясь лёгкими завитками при каждом шаге волка. Рядом застыли кусты крушины, искривлённые, словно пальцы старой колдуньи. Дальше — заболоченный ручей, зимой его течение едва уловимо, и тонкий лёд над ним местами проваливается, обнажая чёрную воду. Волк обходит его стороной. Ловушки знающие люди ставят хитро — там, где зверь пройдёт наверняка. У прогалин, вдоль ложбин, рядом с протоптанными животными тропами. Ветви примяты, приманка разбросана небрежно. Волк водит носом настороженно, замедляет и без того неспешный шаг. В таком состоянии хорошо, что хотя бы за пару часов сумел добраться до места. Путь обратно будет в разы сложнее. Особенно, если не удастся ничем поживиться. На его памяти были раны и пострашнее одной неверной ноги. Увечья затягивались, боль проходила. Его жизнь была лишь чередой мук и лишений, которые он должен был побороть. В свои лучшие времена порой он мечтал о том, чтобы кто-нибудь на него взглянул. Посмотрел без укора и раздражения, без страха и полоумной ярости, а потом вдруг решил, что и этого лютого зверя можно понять. Можно встать к нему в пару и любые невзгоды и радости делить на двоих. Тогда бы, может быть, и невзгод этих стало бы меньше. Да, этот волк раньше мечтал больше не быть одиноким. Должно быть, тогда боги и решили, что слишком уж он всем доволен. И отняли свое расположение. Тогда всем, о чем волк смог мечтать, стали тепло и сытость. Жизнь в самом что ни на есть первобытном ее воплощении. Жизнь хищника, которого ни болью, ни пламенем не напугать. Только смертью. Одиночеством беспросветным и окончательным. Одиночеством без права даже издали созерцать гармонию природы. Этот волк никогда не хотел лишиться права быть частью этого леса. Однако теперь, застрявший на границе дикого мира и людской деревни, он словно безумный жаждет плакать луне о своем одиночестве. Но делать это нельзя. Тогда стая легко выследит его и довершит начатое. Они не позволят ему скрываться вновь и вновь, тем более сейчас, когда он так слаб. Первая ловушка оказывается пустой. Волк даже близко не подходит, а желание развернуться и уйти прочь крепнет уже сейчас. Частичка за частичкой, он чувствует, как теряет свой былой дух. И сердце… его израненное, выгнивающее надеждой сердце тоже становится звериным. Когда сбоку раздается приглушенный хруст, волк не успевает среагировать так же стремительно, как делал это раньше. В иной ситуации это стоило бы ему жизни. Однако сейчас, неловко вздрогнув и ткнувшись носом в снег, он ждет секунду или две. Со стороны раскидистой ели вновь хрупает, проседает снег и слежавшийся мох, и на прогалину, выставив руки перед собой, выходит человек. Волк тут же припадает на живот. Узнает. Вовремя себя одергивает, не позволяет слишком расслабиться. Не хватало еще хвостом начать вилять, ну точно псина. Человек, тем временем, осторожно кладет на землю плетеную корзину и чуть подгибает колени, скрадывая рост. Зверь приглушенно фыркает. — Ну здравствуй, братец. Далеко же ты забрался. Зверь сдерживает оскал лишь потому, что давно никого им устрашить не способен. Пусть человек просто пройдет мимо. Пусть он не захочет заманивать волка в свои силки, пусть не выглядит таким дружелюбным и располагающим. У него широкие ладони и теплый взгляд карих глаз. Волк не сможет, он ведь больше не сможет утешать себя, как раньше, это ведь сложно, это и правда очень сложно — раз за разом отлучать себя от вещей, для многих привычных и обыденных. Все же он нечто большее, чем изгнанный из стаи волчок. Как ему попросить помощи, коли люди не знают волчьего языка? Как объяснить? Его не поймут. Его убьют. Но этот человек… он подходит ближе. Волк жмурится и отворачивает морду. Пусть все это будет на чужой совести. — Эй, постой-ка. Ну же, — человек подбирается ближе. Медленно лезет рукой в заплечную сумку, тянет оттуда что-то, не отрывая от волка взгляда. — Не ворчи, волчок. Я не желаю зла. Глупец! Наивный дурак! Это зверь, дикий зверь, больной голодный хищник, это ведь он желает зла тебе и всему твоему людскому роду, ведь издревле у человека в волчьем лесу мог быть только один исход. Почему же он так уверен, что этот зверь будет ему благодарен? Разве же он и правда так сильно похож на собаку? Глухо зарокотав, волк щерится и рыхлит снег передними лапами, боязливо подминая под себя задние. Не подходи. Иди своей дорогой, человек. Этот зверь тебе не доверяет. Этот зверь уже слишком долго выживает без стаи, он отвык и утратил способность смягчать углы, как сделал бы ранее. Сейчас он не может даже побыстрее скрыться, хотя бы сбежать, если уж у человека не хватает ума сделать это. Один раз зверь уже совершил свой бросок, пусть и поплатился за то новыми ранами. Важен ведь не исход, важно намерение. Тем временем альфа осторожно вытаскивает из сумки руку, а в ней — тушка зайца с перебитой шеей. Зверек худой и облезлый, однако волк не может сдержаться от того, чтобы жалобно заскулить, по прежнему отворачивая голову и тычась носом в снег. — Не такой уж я и страшный, верно? — тем временем бормочет ласково человек, подступая еще ближе. Волк фыркает почти насмешливо и очень по-человечьи. Кто тут еще кого боится, альфа. — Твоя лапа выглядит лучше. Тебе всего-то нужно еще немного подкрепиться. Я буду бежать быстрее ветра уже очень скоро. Никому меня будет не обогнать. — Храбрый волчок. Звуки, которые издает этот зверь, совсем не похожи на грозный волчий рокот, но и от щенячьего тявканья тоже отличаются. Прижавшись грудью к земле, он осторожно подползает и хватает зубами тушку зайца, тут же неловко отпрыгнув подальше. Рана на лапе отзывается резкой болью, несколько алых клякс тут же расползаются под ним, оплавляя снег. Где-то вдали занимается протяжным тоскливым воем стайный волк. Волчонок. Совсем щенок. Оставшийся без присмотра, он, тем не менее, никогда не будет одиноким в своей стае. Нельзя быть малодушным, нельзя давать слабину — зверь подбирается, поджимает хвост и уши, на человека смотрит затравленно. — Твой? — с понимающей улыбкой спрашивает человек. Он, конечно, тоже хорошо может отличить волка подростка от взрослой особи даже по вою. Зверь едва удерживается от того, чтобы мотнуть отрицательно головой. Нельзя так просто себя обличать. И все же он не может начать есть, пока не уйдет человек. Прошлая его ошибка и нетерпение стоили ему секрета — теперь этот альфа знает, что у волка не достает клыков. Не такой уж он теперь и грозный хищник. Нет уж, пусть уходит. При свете дня это зрелище и того страшнее, чем ночью. — Уходи отсюда глубже в лес, волчок. Тебя уже видели близ деревни. Мне некуда бежать. — Они спустят псов. Они обязательно это сделают, волчок. Мне некуда. Я всего лишь хочу тоже жить. Никто не потерпит опасность рядом со своим жилищем. Никто не станет ждать повода и нападения. Старейшина давно принял это решение, другие дикие звери давно оттеснены от низин. Остался лишь один, сильнейший ли из них, или же просто упрямый? Гордый сын леса никогда не станет умолять. И этот волк тоже, он лишь отворачивает морду и придерживает подачку передними лапами, ждет, ну же, человек, пойми его. Он не сможет же поесть, пока ты рядом. Но человек никуда не уходит. Он садится прямо на снег, прислонившись спиной к стволу сосны в пяти шагах от зверя, и подтягивает к себе корзину. Оттуда достает короткий, но остро заточенный нож, отчего волк тут же напрягается и уши к голове плотнее прижимает. Однако альфа невозмутимо достает следом незаконченную деревянную фигурку и принимается неторопливо обтачивать. Чего же ты ждешь. — А ты ведь красивый, волчок. Такой шерсти никогда прежде не видел. Волк несдержанно фыркает и трется шеей о землю, накрывая лапой морду. — Смутился? Да ну. Я ведь правду тебе говорю. Красивый волчок. Умный волчок. Глупый дурак. Глупый, глупый волчок. Ну конечно. Шерсть. Как же он сразу не понял. Ведь если правильно обчистить и выделать, получатся отменные воротнички да, может быть, шапка, иль рукавицы… Ну да уже поздно. Сейчас он уже никуда не убежит. — Эй, эй, волчок, ты чего? Ну, не рычи, я ничего ведь не… а, нет-нет, погоди, я другое хотел… Человек торопливо откладывает нож и вновь поднимает руки ладонями вперед, но волк, отбросив смущение, щерит зубы и все так же на брюхе ползет ближе. Заячья тушка остается в стороне, а сам зверь подбирает тело, как перед прыжком, и громко клацает зубами. Один клык — это тоже не мало. Еще у него есть когти. Он намерен биться за свою шкуру, он… о боги. Он ведь совсем недавно думал о том, что отплатит этому человеку сполна. Что, если его омеге, или детям, или ему самому нужна теплая одежда, чтобы пережить эту зиму? Что, если из-за своего полоумного эгоизма этот волк станет причиной чужой смерти? Нельзя это допустить. Грозный рык тут же стихает. Волк подбирается ближе к человеку и прикрывает глаза. Бей. Забирай, что тебе хочется. У меня нет ничего, кроме себя самого. Он ожидает удар. Наверное, это будет не больнее, чем все, что ему довелось пережить. Это ведь по-настоящему много. Он по-настоящему многое может рассказать о том, как лес был к нему жесток. Немногие могут похвастаться тем, что видели волка. Как и немногие могут честно сказать, что победили в схватке с ним. Раненый волк тоже волк. Лишенный клыков хищник все еще способен рвать плоть. Раньше этот волк боялся, что его плоть и кровь после смерти станут добычей недостойному. Однако теперь он даже спокоен. Его шерсть будет согревать семью этого хорошего человека. Ничего, что и в нем в последний момент вспыхнула жажда наживы. Это нормально, это свойственно людям. По крайней мере, он хотя бы был ласков и даже накормил. Он ведь и правда не желал волку зла. Беда только в том, что иногда чужое благополучие противоречит собственному. Конечно, для человека какой-то больной волк не важнее семьи. Он ожидает вспышки боли и надеется на покой после нее. Ведь где-то он должен быть, этот покой. Когда-нибудь и ему должно стать спокойно. Хорошо, если это случится сейчас. Получается, это и есть его путь, и другого для него не предусмотрели, — умереть от рук этого человека. Что ж, волк на это согласен. Он должен покориться. Смирение тоже благость. Он ожидает, что в первые мгновения будет страшно, и потому сперва дергается. Однако мягкое касание чужой ладони совсем не ощущается болезненным. Волк прижимает уши и тихонько скулит. У человека под варежкой была теплая кожа и тонкие, ласковые пальцы. Они зарываются в жестковатую шерсть загривке и чуть сгибаются, почесывая и поглаживая. Зверя ошпаривает тягучей, густой волной кипятка вдоль хребта до самого кончика хвоста. Он плотнее вжимается в снег и с трудом сдерживает себя от того, чтобы не начать повизгивать, словно новорожденный щенок. — Красивый волчок, милый волчок, — бормочет человек, умиротворенно улыбаясь. В порыве самоотверженной жертвенности волк почти заполз ему на колени, и теперь грел вытянутые ноги теплом своего тела. — Волчок не станет кусаться и злиться, верно? Красивый, красивый… Зверь приоткрывает щелки глаз и косит в сторону воткнутого в снег ножа, рядом с которым так же небрежно валяется незаконченная фигурка юноши. У того длинная коса почти до пояса и тонкие запястья. А в руках посох. Жрец? Шаман? Может быть, лекарь. Или это и есть омега этого человека? Он очень красив, этот юноша. Невыразимо повезло тому, кого он будет ждать дома с охоты. Даром врачевания лесные боги жалуют не каждого, причем чаще всего именно омеги раскрывают в себе этот талант. Умение правильно отличать травы, сушить их и готовить лекарства, заглядывать в самую суть привычных вещей и всякий раз открывать там для себя что-нибудь новое — все это простой народ пугало и вместе с тем завлекало. Хорошо, если у такого человека будет отменный нюх и крепкая связь с лесом. Если в деревне есть шаман или травник, можно сказать, это благополучная деревня. Иногда это бывает опасно. Легко прогневить лес, легко совершить ошибку и снискать божью немилость, но кто будет об этом задумываться, когда перед глазами каждый раз открываются новые тропы? Какая-то из них приведет к счастью. Другая покажет любовь. Третья накажет проклятьем за излишнее любопытство. Юным омегам стоит беречь свое сердце, быть смирными и оставаться всегда под защитой своих альф. Иначе лес заберет. Разделит, закрутит, завертит, все тропы узлом свяжет и узел проглотит. Так лихо обманет, что имя забудешь. Где-то позади тонко хрупает ветка. Волк дергает ухом и, встряхнувшись, отползает от человека. Тот сразу же плавно поднимается на ноги, невесомо и крадучись, и так же бесшумно достает из заплечной сумки нож подлиннее. Один меткий бросок — и молодая оленица падает в снег, неловко взметнув белоснежный вихрь длинными тонкими ногами. Она все еще хрипит и бьет копытами, силясь встать, и человек настигает ее почти сразу же, не давая подняться вновь. Взявшись за рукоять ножа, он довершает свою охоту парой быстрых движений, обрывая мучения животного. Волк смотрит на него исподлобья, затаив дыхание. Конечно, такому хорошему охотнику ни к чему шкура больного волка. Он легко может поймать для себя зверя получше. Задумчиво оглянувшись на волка, человек быстро подходит к своей сумке и вновь прячет туда тушку ранее подаренного зайца. Волк равнодушно прикрывает глаза. Делай, что хочешь. Я все равно не хотел тебе доверять. Однако человек тянет губы в этой своей теплой улыбке, бросает следом в сумку ножи и деревянную фигурку и приседает перед волком на корточки. — Тебе нужно хорошо питаться зимой, верно? Обещай, что уйдешь в безопасное место. Так не бывает. — Красивый волчок, ты станешь сильным и грозным, и тогда никто не сможет поймать тебя. Нет, постой… нетнетнет — Иди. Давай, иди! — человек повышает голос и даже ногой притоптывает, но волк не двигается с места. Только, наконец, поднимается, неловко и шатко держась перед своим спасителем. — Ну же. Так нельзя. Нельзя показывать дикому зверю ласку. Он ведь тогда поймет, чего все эти годы был лишен. — Храбрый ты, милый волчок, никакая охота тебя не догонит. Верно? Никакая охота тебя не задавит. Сколько прошло зим? Сколько зим он уже боится и борется, каждый день борется за свое завтра? Если и правда начнется охота, все будет лишним — и ласка эта его, и оленье мясо, ничего не поможет. Он ведь вспомнит, все-все вспомнит, и не будет для него боли худшей, чем от тоски по своему человечьему имени.