Поверье диких трав

Пей. Не гляди на солнце в зените да в глаза шамана. Там нет ответа. Он знает, все знает — смерть тебе сегодня или жизнь. Но не скажет. Пей. Не слушай псов, что надрывно плачут за Косым яром. Это близко, слишком близко. Все ближе… Но шаман не боится, и ты не бойся. Только пей. Соленое молоко и хрусткий снег — ты успеешь. Зелья шамана не бывают вкусными. Жгут губы, горячей смолой растекаются по телу. — Пей и беги! — хрипит шаман. Холодная сталь с воздухом скользит в легкие и обжигает. Он останется, его не тронут, он проклят, он — неприкасаемый. Эта охота для тебя. Тише пушного зверя, быстрее ветра: — Беги! Бойся. Погоня не ждет. Не гляди, не гляди назад, где со скрипом натягивают тетиву и отпускают в полет каленые стрелы. От тебя пахнет зверем, и псы идут по твоему следу, как привязанные. Быстрее, быстрее! Ты ведь для себя уже решил — сегодня они тебя не возьмут. Не возьмут, пока под ногами хрустит мороз, пока упругими прыжками ты оставляешь на снегу стяжки тонких следов. Беги, драгоценный! По белопенным равнинам да по тонкому льду, заснувшими лесами да по венам стылых горных рек. Не опомниться, не обернуться… Там, откуда ты бежишь, твои клыки на вес золота. Зверю не спрятаться в человеческом доме. Человеку не жить среди лесных зверей. Но, устав от погони, ты опустишься с высоты звериного роста на колени, и кожа твоя ощутит холод снежного наста. Где твой дом? Шаман не даст ответа, никто не скажет. А в низинах немых гор от стужи стынет воздух и кровь в жилах.

Чонгук упирается ладонями в борты глубокой бочки и окунает голову в воду. Студёная, густая от нерастаявшей ледяной крошки, она мигом охладила костёр, с самой той злополучной ночи пылающий в его темени. Словно в один заход сотня мастеров прекратили колотить по наковальне и сложили инструменты. Вынырнув и шумно отфыркиваясь, он часто-часто мотает головой, разбрызгивая мутную воду. Ослабший колтун волос рассыпается по плечам густой червоной волной, облепляя щеки и шею. Чонгук их подхватывает быстрым слитным движением, отжимая над бочкой. Холод остужает жар разгоряченного тела, холод укрощает разум и смиряет кошмарные сны. Этот волк… Не первую ночь он пробирается к альфе с обратной стороны глазниц. Во снах у него человечье лицо, тонкие израненные руки и порванная тут и там кожа, неосторожно ссаженная или же пострадавшая от увечий. Еще волосы. Две длинные косы, переплетенные в одну и связанные алой лентой. Такая же лента из собственной крови вилась вслед за этим волком всякий раз, когда Чонгук видел его наяву. Должно быть, это какое-то колдовство. Могли ли его заворожить? Шамана в деревне не было, а лекарь несколько недель назад отправился в соседнее поселение, чтобы помочь принять роды у омеги тамошнего старейшины. До тех пор, пока он не вернется, совета спрашивать Чонгуку не у кого. По хорошему, лекаря тоже не достаточно, но он может хотя бы попытаться узнать для альфы ответ. — Чонгук-и, — доносится с крыльца ломкий старческий голос. — Внучек, ты чего это там? Случилось чего?.. Дедушка неловко мнется на пороге, кутаясь в шерстяную шаль. Чонгук тут же накрывает бочку крышкой и возвращается в дом, плотно закрывая дверь, чтобы не выморозить сени. — Все в порядке, дедушка, — отвечает альфа и коротко целует макушку старичка, вместе с тем аккуратно поглаживая его по плечам. — Сон не шел. Ты зачем на мороз вышел? — Ясно-ясно, куда уж дедушке за тобой угнаться, — улыбается омега, однако в глазах поблескивает тревога. — Молодец, горячая кровь. Чонгук-и… — Мм? — альфа подкидывает дров в печку, споро снимает с полки крынку молока, ставит на стол две чаши и блюдце с медом. — Ты… Я вот все спросить хотел, — старичок снова весь подбирается и, натирая краешки платка, усаживается на лавку. — Ты отчего капкан убрал? Чонгук садится напротив и укладывает подбородок на сложенные домиком ладони. — А что? Волков давно не видать. — Да вот видели давеча одного, в подлеске. Ух, лютый, говорят, — омега досадливо цыкает и тянется, чтобы налить молоко в чашки. Чонгук его опережает, а затем накрывает подрагивающие узловатые пальцы своими ладонями. — Больше не увидят. И ты не бойся. — Как же не бояться, внучек? — не унимается омега. — Хорошо бы старейшине поторопиться. Чонгуку не хочется его волновать. Не хочется говорить, что видит волка во снах, и что на рассвете неизменно находит на пороге дома тушку лесного зверя с перебитым хребтом. Так животных задирают только дикие звери, и охотник не знает, какой зверь настолько уверен в себе, чтобы в голодную зимнюю пору делиться добычей таким удивительным способом. Однако факт остается фактом. Разум подсказывал вновь расставить у дома ловушки, однако интуиция вопила, что опасности нет. Кем бы ни был тот зверь, зла он Чонгуку явно не желал. С момента становления поселения люди настойчиво держали свои границы, раз в определенный отрезок времени отгоняя хищное зверье со своих угодий глубже в лес и прикармливая дичь. Очень скоро, как только вернется лекарь, мужчины вновь должны будут обозначить границы. Было кое-что, что заставляло Чонгука не действовать опрометчиво. Волки были территориальными животными, это известно всем. Более того, стая, самки и щенки у любого из них были в приоритете. Какая сила тогда побуждает подобного зверя лишать стаю части добычи в угоду чужой территории? Чонгук старался рассуждать хладнокровно. Зверь есть зверь. Нечего ждать от него милости или благодарности. Уклад в поселении был размеренным. Люди вставали задолго до рассвета, чтобы натопить печи, вымести сени, в тёплое время ещё нужно было выгнать скотину — у кого осталась. Детей растили общинно, не разделяя строго, кто чей. Женщины вязали и коптили мясо, мужчины строили, добывали пропитание ловлей рыбы и охотой. Даже в самые тяжёлые зимы работа не прекращалась. Кто не мог идти в лес, чинил сети, плёл корзины, правил одежду, и каждый находил себе занятие по плечу, потому что без дела здесь никто не жил. В общине ценили тех, кто умел быть полезным, а значит — нужным. Большие дела делали сообща. Срубить дом, выкопать колодец, починить крышу никогда не было задачей одной семьи. В такие дни люди собирались как на праздник: приносили лепёшки, заваривали травы, смеялись, спорили, разжигали костры и зажаривали мясо для всех. Общину возглавлял старейшина. Выбирали его раз в три зимы. Последние несколько поколений неизменно выбирали мужчин из семьи Пак. Старейшина Пак Ёнджун, нынешний глава, был человеком сухим, жилистым и неторопливым. Сморщенное лицо с узкими глазами и седыми бровями давно стало символом спокойствия и надежности. Чонгук всегда относился к нему с уважением. Должно быть, в любой другой ситуации он бы сразу обо всем рассказал старейшине и просил бы совета. Но сейчас юноша молчал. И дело было не в страхе. Он чувствовал, если рассказать сейчас — обязательно спугнёшь что-то хрупкое, робкое и невинное. Было в этих подарках, в следах на снегу и тишине вокруг нечто, что не желало людского вмешательства. Он не хотел нарушать эту зыбкую границу между разумным и неведомым, между миром, в котором живут люди, и тем, что наведывается к нему из глубин леса. Там солнце почти не проникает сквозь плотный ельник, и хищники с лесными духами ходят одними и теми же тропами. Что-то с той стороны отчаянно хотело быть понятым, и за этим оно обращалось к Чонгуку.

***

К вечеру ветер усилился. Облака над деревней ползли низко, серыми брюхами едва не задевая трубы. В доме же царила совсем другая атмосфера: в углу комнаты на столе поблёскивали капли растопленного воска, мягкий свет недавно зажженной свечи танцевал на стенах, отбрасывая тёплые тени. Из печки доносилось тихое потрескивание дров, а на столе аккуратно разложенные лепешки источали слабый запах свежего теста. Чонгук сидел у очага, неспешно выстругивая фигурку юноши из дерева, когда услышал, как за изгородью залаяли собаки. Не громко, но с тем нетерпеливым подвывом, который бывает только на знакомых. Он уже знал, кто идёт, прежде чем увидел силуэт за калиткой — покачивающийся, замотанный в тёмный плащ, с высоко поднятым воротом. — Вернулся, — выдыхает Чонгук, широко улыбаясь. Когда лекарь входит в дом, запах снега и промёрзших трав разом наполняет тёплое пространство. Он всегда двигается медленно, будто ступает по тонкому льду, и кажется значительно старше, чем был на самом деле. Дедушка объяснял это тем, что лекари и шаманы всегда обречены отдавать лесу и природе больше простых людей. На звук скрипнувших половиц поднял голову старичок на печи. Его тонкое, иссохшее лицо разгладилось в тёплой улыбке. — А вот и ты, наконец, — говорит он, торопливо приподнимаясь. — Проходи скорей к огню, присаживайся. В руках Юнги несет плотно перевязанный свёрток. Наверняка в нем травы и коренья, которые были нужны дедушке Чонгука. Лекарь присаживается на лавку ближе к огню и откидывает капюшон. Чонгук невольно отмечает, как снег растаял в его волосах, и темная прядь прилипла к виску. Руки, обветренные и сухие, он осторожно тянет к огню, при этом блаженно жмурясь теплу. Сквозь маленькое окно, запотевшее от температуры в доме, ярко мелькают снежинки. Вьюга не утихает, а только набирает силу. — Ну рассказывай, сынок, как путь прошёл? Что у соседей творится? — с интересом принимается расспрашивать лекаря дедушка, уже ставя чайник на огонь и расставляя на столе ячменные лепешки, козий сыр, топленое молоко и сливки, мед и сушеные яблочки. Рядом на столе стояла керамическая чашка с дымящимся настоем целебных согревающих трав. — Живут, — отзывается Юнги лениво, но с лёгкой тенью иронии. — Омега старейшины хорошо разродилась, быстро. Ночью один старик начал стенать, будто умершая жена его зовёт — перепугался, что душу младенца с собой хочет забрать. Но ничего, справились, успокоили. Хороший малыш получился, крепкий. Сейчас еще сложно сказать, но я думаю, альфа будет. Старик хмыкает, подливая лекарю молока в чашку. — А по делу-то чего? Больные были? — Были, — кивает Юнги, принимая кружку. — Один мальчишка руку сломал, плохо срослась, пришлось ломать заново. Бабки повизжали, потом благодарили. Он говорит спокойно, без бахвальства, как говорят те, кто привык видеть жизнь уходящей и возвращающейся. Старик кивает, слушая, а Чонгук молча сидит у стены, сжав в пальцах незаконченную фигурку. Наконец, когда разговор на время стих, Юнги перевёл на него взгляд — внимательный, будто только сейчас по-настоящему заметил. — Ну, а ты чего притих? Печальный какой-то. — Юнги, — тихо ответил Чонгук, когда дедушка зашел за печку и едва ли мог его слышать. — Мне нужно с тобой поговорить. Юноша волновался, что лекарь тоже станет настаивать на охоте. Все же неизвестно, какая опасность таилась в звере, каждую ночь спускающемся в низину. Однако Чонгук знал, что у лекарей с лесом особенные отношения. Ни за что Юнги не смог бы судить поспешно и непоследовательно. В глубине души Чонгук надеялся, что именно Юнги поможет ему во всем разобраться. Чонгук помолчал, и рассказывать начал только тогда, когда сопение дедушки на печи выровнялось, и он погрузился в сон. В тёплом полумраке комнаты, где мелькали тени от танцующих языков пламени, Чонгук осторожно излагал всё, что видел и помнил. Юнги слушал молча, иногда поднимая бровь, иногда сжимая губы, погружаясь в собственные мысли. Сперва он был озадачен, затем — горд, а под конец, когда Чонгук замер в неловком молчании, казалось, лекарь был так же растерян. — И ты, что же, думаешь, что это один и тот же зверь? — спрашивает он наконец после непродолжительной паузы. — Я думаю, что это и вовсе не зверь, — отвечает тихо Чонгук. — То есть… Я, как и любой охотник, хорошо знаю, что такие раны, как от того капкана, быстро не заживают. И все равно я почему-то точно знал, что милостью к этому зверю будет не добить его, а накормить и отпустить. И позже, когда я встретил его спустя несколько дней, его нога… Он запинается, будто сам не верит в то, что собирался сказать вслух. — …его раны, Юнги, все это выглядело совсем не так, как я ожидал. А глаза… Юнги, у зверей бывают умные глаза, но такие — нет. Он смотрел на меня… будто знал. Будто понимал, почему я не стал убивать. Юнги задумывается, его взгляд тускнеет. Затем он тяжело кивает. — Такое встречается редко. Бывает, дух зверя выходит за пределы своей территории, тогда он тоже может потеряться, — лекарь подходит к окну, сквозь запотевшее стекло смотря на завихрения вьюги. — Завтра до рассвета выйдем. Но без оружия, — добавляет, строго глядя на Чонгука. — Мы гости. И должны вести себя как гости. Чонгук почувствовал внутри волну горячей благодарности. Он постарался кивнуть сдержанно, но у него едва ли получилось выглядеть при этом не безумно вдохновленным и очарованным. — Спасибо, Юнги. Я чувствовал, что могу на тебя положиться. Ночь тянулась вязко и тревожно. Чонгук то переворачивался на бок, то садился и снова ложился, вслушиваясь в дыхание дедушки, в звуки леса, в собственное сердце. Он перебирал в голове каждую встречу с волком — его взгляд, тихие шаги в снегу, повадки, не укладывающиеся в привычные рамки. «Не зверь», — повторял он про себя. Не зверь. Когда, наконец, за окном начала редеть темнота, он поднимается почти беззвучно, стараясь не потревожить старика. Натягивает тёплую одежду, застегивает кафтан, накидывает меховую шубу и, на цыпочках ступая, выходит в сени. На крыльце уже ждет лекарь. — Готов? — тихо спрашивает лекарь, завязывая на плече торбу. Чонгук лишь кивает. И они выходят за ворота. Снег хрустел под ногами глухо, будто стыдливо пряча шаги. Небо над ними было бледным и чистым, звёзды угасали в предрассветной дымке. Лес стоял недвижно, обледенелый и серебристый. Снегу на тропе было по колено, но ни один из них не жаловался. Юнги идёт медленно, внимательно прислушиваясь к тишине. Чонгук шагает рядом, держась чуть позади. Они пересекают замерзший ручей, укрытый инеем, и углубляются в лесную низину. Здесь воздух гуще и холоднее, деревья растут плотнее, и свет еле пробивается сквозь переплетённые ветви. Лес хранит тишину. — Сюда, — Юнги наклоняется и указывает на свежий след в снегу. — Он недавно проходил. Один. Следы действительно были. Глубокие, направленные ровно — не сбивчиво, без болезненной ломкой хромоты. Чонгук кивает, сердце у него колотится заполошно и загнанно. Они двигаются дальше, ступая медленно, стараясь не хрустеть настом. Но, сделав всего с десяток шагов, Юнги резко выставляет руку, преграждая Чонгуку путь. — Назад, — выдыхает он одними губами. Из-за снежного поворота, где лежал поваленный дуб, показался силуэт. Это тоже волк. Этот массивнее, с грубой, заиндевелой шерстью и широкой грудью. Морда в шрамах, уши прижаты, глаза яростные, точно раскаленные угли, едва не шипят от влажности и мороза. Волк рычит, хрипло, глухо. Он останавливается, сперва почуяв, и лишь после разглядев людей, а потом резко опускает голову и наступает на них с опасной, выверенной уверенностью. Юнги отступает на шаг и медленно тянется к поясу, где был приторочен мешочек с пылью сушёных трав. Чонгук стоит, как вкопанный, инстинкт охотника охватывает тело: он знает, этот волк нападёт. Это был альфа, возможно — изгнанный, или из другой стаи, защищающий границы. — Чонгук. Жди. Не шевелись, Чонгук. В этот миг вдали раздается надрывный волчий вой, и зверь сбивается с шага, тычется носом в снег и агрессивно мотает головой. Вой повторяется. Альфа застывает. Его лапы распластались в снегу, грудь высоко вздымается, он весь напрягся, как натянутый лук. Чонгук медленно поворачивает голову в ту же сторону. Из-за тонкой стенки деревьев, в сером свете рассвета чуть колыхалась тень. Она приближается. Волк снова фыркает, но уже не так яростно. Он поднимает голову в ту сторону, откуда донёсся вой, и коротко рявкает в ответ. Ни Чонгук, ни Юнги не двигаются. Чонгук едва дышит. Он чувствует, как в груди всё сжалось, но не от страха, а от предчувствия, будто он стоит у границы чего-то древнего и великого. Все изменилось в один миг. Тоскливый, протяжный вой где-то вдалеке стих, оборвавшись на высокой ноте, и в грозно наступающего волка сбоку на полной скорости влетел чёрный зверь чуть поменьше размером. Однако силы его удара хватило, чтобы сбить серого с ног и закрутить в шерстяной клубок, вдавливая в снег. Столкнувшись клыками и когтями, они кубарем скатились в овраг, и уже оттуда до людских ушей донеслось рычание и приглушенное отрывистое тявканье. Чонгук потянулся к ножу у пояса, однако Юнги плотно схватил его за руку и покачал головой. — Оружие? Я ведь просил… Чонгук вздрогнул от резкости движения, но не выдернул руку. Пальцы Юнги были тонкими, почти ледяными от холода, сжатыми железной хваткой. Он покачал головой снова. Чонгук опустил взгляд и шепотом попросил прощения. Юнги на это лишь с мрачным упреком сжал губы. — Уходим. Чонгук закусил губу. Сердце колотилось от переизбытка эмоций: страх, стыд, и вместе с тем — дрожащий, необъяснимый восторг. Они не могли уйти сейчас. — Нет. — Нужно уходить, Чонгук. Не знаю, как ты это сделал, но чёрный волк жертвует сейчас жизнью. Сухо сглотнув, Чонгук бережно отделяет руку Юнги от своей и плавным скользящим шагом подступает к краю оврага. Там два смазанных темных пятна то разделяются, то вновь сходятся с угнетающим сознание рокотом, от них за милю несёт злобой и терпким феромоном разозленного альфы. Менее крупный волк, очевидно, омега, упрямо скалится и набрасывается с остервенением защищающей потомство самки, целясь в глаза, уши и чувствительный нос. В своей ярости он почти не уступает сопернику в силе и, на первый взгляд, даже немного превосходит в скорости. Щурясь на ослепительно яркий снег, Чонгук с щемящей болью в груди узнает в чёрном волке того больного и израненного зверя. У меня нет ничего, кроме себя самого. Действительно ли Чонгуку тогда эти слова просто почудились? Ведь звери не умеют говорить на человечьем языке. А если бы смогли, едва ли произнесли бы что-то подобное. Не раздумывая более, Чонгук быстро вытащил нож и прицельно метнул его почти сразу же. С такого расстояния ему не было нужды долго целиться. В момент, когда волки в очередной раз разделились, примеряясь и обхаживая друг друга по кругу, тонкое лезвие с каленым острием вонзилась серому волку в глаз. От боли взвыв дурным голосом, он метнулся в сторону человека, и быть беде, если бы в этот момент его вновь не настиг чёрный зверь. — Клыки, — неверяще бормочет Чонгук, видя, с каким остервенением он впился в холку соперника, лапами придавливая нож, все ещё торчащий из черепа, к земле. — Его… Оскал… Чонгук точно помнил, что у того волка не было большей части клыков. Выходит… Выходит это не он. Не тот зверь. Чужак. Опустив руку с луком, он медленно отступает. Когда из оврага доносится поистине ужасающий вопль, перетекающий в затравленный скулеж, Чонгук уже находится на расстоянии нескольких шагов и не видит, что там происходит. — Это не он, — словно в бреду повторяет Чонгук, и на него одной плотной волной накатывает непрожитый страх. Сильный зверь, судя по звукам, вновь продавливает слабого, и они выскакивают из оврага слипшимся кровью и слюной комком прямо Чонгуку под ноги. Чёрный волк в последний момент смыкает челюсти на хребте серого и оттаскивает его в сторону от человека. Они врезаются в стволы деревьев и сметают мелкий кустарник своими крупными телами, взбивают снег и опавшие ветки тяжелыми сильными лапами. Даже чёрный волк, кажущийся значительно меньше противника, на самом деле является чуть ли не вдвое больше обычного волка. Это точно не он. Тот зверь не был таким крупным. Он был исхудавшим и едва ли смог бы дожить до весны. Это не он. Тот не был таким агрессивным. Гортанно рокоча, этот волк наскакивает на противника снова и снова, не давая ему ни вырваться, ни кинуться в сторону людей. Лютый хищник, его шерсть перепачкана кровью, снег вокруг уже окрашен в алый. Чонгук не мигающим взглядом смотрит на то, как звери поедают друг друга. Он словно не в состоянии двинуться с места. В этот момент Юнги кладёт руку ему на плечо и с силой дергает назад. — Ну же, Чон. Нужно уходить. Ты умрёшь тут. Да, да, верно. Лекарь во всем как всегда прав, им нужно уйти как можно скорее, вот только… — Сейчас, — Чонгук торопливо достаёт вторую стрелу. — Я сейчас. Серый волк, наконец, отбивается от чёрного и, встряхнув густую шерсть на воротнике, ловит носом запах человека совсем рядом. Он мрачно скалится и пригибает голову к земле, готовясь к прыжку. Чёрный волк порывается вновь броситься в бой, его яркие янтарные глаза вспыхивают почти человеческим беспокойством. Яростно взревев, взметнув комья треснувшего наста, волк альфа яростно наскакивает на человека. Чёрный зверь издаёт невнятный звук, что-то среднее между воплем и воем, Чонгук чувствует, как тяжёлые окровавленные лапы бьют в грудь и валят в снег, и крупное, терпко пахнущее кровью волчье тело подминает его под себя. Густая, почти чёрная в ослепительном свете кровь согревает лоб и щеки. Она не его, не Чонгука. Это рычащий и клацающий зубами монстр над ним в агонии боли, это он истекает соками жизни и готовится отомстить за отнятый глаз. Отстранённо Чонгук замечает движение позади огромного грузного тела. Проходит не больше секунды, и дикая сила вновь сбивает с ног монстра, с повизгиванием отталкивает его в сторону. Человек успевает лишь заметить мелькнувший перед лицом влажный кончик хвоста. Чёрный волк становится перед ним, почти наступая задними лапами, прикрывая собой и грозно скалясь в сторону серого. Чонгук, не теряя времени, группируется и присаживается в снег на одно колено. Волк перед ним глухо урчит и порыкивает, перетаптывая сухими тонкими лапами. Невольно человек обращает внимание на одну из них. Бугор застарелого шрама, плохо сросшаяся кость и перебитый сустав. Эту лапу зверь инстинктивно ставит дальше от соперника и, соответственно, ближе к Чонгуку. Увечье словно старое, уже затянувшееся, однако все равно выглядит болезненно. Хочется дотронуться. Кожа наверняка будет ощущаться горячей даже несмотря на мороз. Чонгук поджимает губы и отворачивается, не время думать о подобном. Однако серый волк не спешит нападать вновь. Какое-то время он медленно выхаживает полукругом, разъяренно мотая хвостом и порыкивая в сторону своего врага. Тот отвечает тем же, ни на мгновение не отводя взгляд. Затем Чонгук замечает движение сбоку, и вперёд, медленно переступая по исходящему паром от крови снегу, выходит лекарь. Он становится между двумя животными лицом к серому зверю и вытягивает вперёд руки, что-то приглушенно, почти беззвучно бормоча. Волк начинает рокотать громче. Чонгук замечает, как чёрный зверь опускает морду к земле и неспешно отступает, спиной тесня человека тоже назад. Юнги медленно, стараясь не напугать резким движением, достаёт из сумки пучок трав и кладёт его на землю перед собой. Волки синхронно пригибаются брюхами к земле, недовольно ворча. — Так то, хорошо. Чонгук, — тихо обращается он к другу. — Третий раз я не попрошу. Уходите немедленно. — Но ты… — Немедленно. Чёрный волк, пофыркивая и крутя мордой, становится к Чону боком и подталкивает прочь. Юнги продолжает заговаривать, подбираясь к серому волку ближе, и чем меньше остаётся расстояния между ними, тем ниже приседает к земле лекарь. Он не несёт угрозы. Он хочет только вытащить нож и унять боль животного. Все звери для знахаря равные, точно как и люди. Чёрный волк не отлипает от Чонгука, продолжая подталкивать бережно носом и издавая звуки, похожие на щенячий писк. Когда они оказываются достаточно далеко, чтобы из-за стволов деревьев не было видно нападающего, Чонгук решается положить руку на холку зверя. Тот слегка пригибается и прижимает уши, но агрессивным не выглядит. Неужели этот крупный зверь с густой лоснящейся шерстью и тот волчок, казавшийся пепельным, и правда одно и то же существо? — Эй, волчок. Зверь настороженно оглядывается. Он тоже ранен, дышит тяжело и надсадно, а от тела пышет жаром. Он так беспечно становится спиной к охотнику, так простодушно позволяет касаться себя человеку. — Храбрый волчок, это ведь ты? Посмотри только, каким же ты стал… На миг Чонгуку кажется, что зверь его понимает. Он тычется важным носом в ладонь и удовлетворённо рычит. — Он больше не нападёт. Если подпустил Юнги, значит, не нападёт. Юнги умеет говорить с детьми леса. Если бы было время, он бы и с тобой поговорил. Волк фыркает, щеря клыки. Видимо, альфа в пылу драки не разглядел. В пасти зверя по прежнему не достает трех клыков. — Юнги бы смог остановить этого волка. Ты зря рисковал, мы бы… Заворчав, зверь особенно сильно боднул Чонгука в бедро, заставив неловко пошатнуться. — Стой, подожди, — испугавшись, что зверь чем-то недоволен, и хрупкое взаимодействие будет прервано, Чонгук суетливо лезет в заплечную сумку. — Вот. Я говорю глупости. Не злись на меня. Волк смотрит на заячью тушку скептически. Чонгук никогда прежде не видел у зверей такого выразительного эмоционального взгляда. — Ты был красив, но теперь ты похож на существо из сказки. Только посмотри. Твоя шерсть чернее ночи, ты словно забытый древний дух, — поддавшись порыву, альфа бормочет комплименты, делая тембр своего голоса как можно более ласковым. — Ты бился, как воин, и ты спас мне жизнь. Я благодарен тебе за помощь, сын леса. Зверь смотрит своими пронзительными глазами так, словно и правда понимает человечью речь. Но Чонгук не лекарь, он охотник. Ему не дано говорить на языке зверей. — Я знал, что ты выживешь, храбрый волчок. Ты должен жить. Существам такой дивной красы наверняка благоволит лес. Чонгук неосознанно приседает перед животным, оказываясь с ним на одном уровне. Тот мажет алой змейкой языка по клыкам, убирая кровь, и смотрит на альфу такими глазами, словно ни одного сказанного им слова не готов пропустить впустую. Это ты спас меня. Я благодарен. Чонгук хмурится, обхватывает волчью морду ладонями. — Голос. Я слышал. Ты ведь не мог? Нет, конечно, — глубоко вздохнув, Чонгук потирает лоб и натыкается на пятна крови, оставленные серым волком. — Конечно, ты не мог говорить. Я буду хранить тебя до скончания времен, как бы жестока ни была ко мне жизнь. Чонгук вздрагивает, его руки начинают мелко подрагивать. — Помутнение… я, верно, не совсем, — он отшатывается и, запнувшись, валится задом на снег. Волк над ним насмешливо пофыркивает. — Я сошёл с ума, и сейчас ты меня съешь. Я не позволю никакой мирской беде коснуться тебя и навредить, охотник. Солнце клонится к горизонту, когда Юнги, вытирая руки от крови платком, находит Чонгука. Тот сидит на снегу, опершись спиной о дерево и откинув голову, уже совсем один. У него потерянный взгляд, и губы беззвучно шевелятся. — Ты должен был меня послушать, — начинает Юнги сварливо. — Если бы мы ушли сразу, у них бы не было склоки. — Откуда ты знаешь? — бесцветным голосом спрашивает Чонгук. — Это была самка, — лекарь, кряхтя, присаживается рядом с другом. — Ну, тот, который чёрный, — уточняет. — Самка. Мы не знаем, из одной ли они стаи, но в любом случае альфы лояльны даже к омегам одиночкам. — Так этот… Эта самка не охотилась? — На себе подобного? А ты разве не знаешь? Чонгук, скажи мне прямо, что ты хочешь спросить. Чонгук переводит на лекаря поплывший, совсем не сосредоточенный взгляд. Весь его вид кажется потерянным и шатким. Когда он размыкает губы, в его взгляде отчётливо читается мольба и мучительное непонимание. Что бы там ни было, Юнги всегда готов его выслушать. Однако в следующее мгновение выражение лица даже много видавшего на своём пути лекаря меняется, становясь растерянным, едва ли не неверящим. Чонгук говорит: — Мне кажется, он со мной разговаривал.