Поверье диких трав

Лес благоволит тебе, юноша. Чонгуку говорили так с детства. С того дня, как, семилетним отправившись в чащу одним душным летним утром вместе с отцом, он вернулся в деревню один. С отцом они тогда ушли рано утром, день выдался душным, ещё до полудня от трав шёл пар, а жужжание насекомых складывалось в один нестройный гул. Отец собирался показать ему тропу охотника, повести туда, где обитают зайцы и другая мелкая дичь. Но что-то пошло не так. Сам мальчик ничего о том дне не помнил, ему казалось, словно все вдруг туманной дымкой подернулось, и стемнело в один миг, и на границе родного поселения он оказался тоже неизвестно как, растерянный и окровавленный, но совершенно целый. Люди тогда загомонили, заохали, старики заговорили про оборотней, и старейшина постановил как можно скорее созвать совет из глав ближайших деревень. Уже тогда Чонгуку стало ясно — случилось что-то, чего он не способен был вполне осознать, но чувствовал каждой клеточкой еще не окрепшего тела. Юный альфа горевал об отце, и по сей день, выходя на охоту, всякий раз он не удерживается и представляет, как из густой чащи выходит совсем не изменившийся родитель и с радостью приветствует повзрослевшего сына. Но разумом альфа понимал абсурдность своих надежд. Его отца задрало лесное зверье, а сам он, чудом спасшись, самостоятельно отгородился от пугающих воспоминаний и потому ничего толкового не смог рассказать на совете старейшин. Это защитная реакция. Ты был ребёнком. Это нормально. Так ему объяснил провал в памяти Юнги. Старший товарищ всегда был честен, какой бы скверной ни была ситуация, и тут не стал бы обманывать. Но было что-то, что жило в Чонгуке с тех самых пор. Будто за тем, что ему рассказали, стояло что-то большее, нечто плотное и безмолвное, как лёд под ногами. Он не знал, что именно, но чувствовал это на протяжении всех прошедших лет. И чем взрослее он становился, тем отчётливее начинал понимать: лес его не отпустил. Лес охраняет тебя, Чонгук. У каждого охотника в деревне, даже самого ловкого и способного, найдется как минимум дюжина шрамов, оставленных звериными зубами, когтями и рогами. В страхе или предсмертной агонии даже невинный олень может наскочить и переломать пару костей. У Чонгука нет ни одного такого подтверждения собственного мужества. Не зная его в деле, с легкостью можно было бы принять его за бездельника или же любителя женской работы. — Лес не обманешь, Чонгук-и, — любил говорить дедушка, когда альфа еще был достаточно юн, чтобы принимать чужую мудрость за сказку. — Люди отчаянно надеются задобрить вольных духов дарами и подношениями, но мы-то с тобой знаем, что никто не станет принимать дары неугодных. За кровь лесных детей откупиться можно лишь кровью детей человеческих. — О чем ты, дедушка? В такие разговоры альфа всегда втягивался с легкостью. Дедушка очень любил и ценил в нем пытливый ум и интерес ко всему, что окружает и должно быть понято правильно. — В природе все всегда должно находиться в равновесии. Если где-то убудет, это значит только, что в то же время в другом месте должно прибыть. Когда человек умирает, мы сжигаем его тело, и пепел предаем земле. Так мы знаем, что в следующем цикле жизни эта душа получит шанс переродиться и вновь оказаться в кругу своих близких. Тогда все начнется по новой, и этот круг никогда не прервется, если этому не поспособствовать искусственно. Но если охотник убьет волчицу, а среди ее волчат не окажется самки, пройдут годы и десятилетия, а человеку все нечем будет расплатиться за то, что он взял. Как ты думаешь, Чонгук-и, что будет тогда? В детстве Чонгук даже немного злился, думая, что дедушка специально путает его такими вопросами. Тот не обижался. Говорил специально еще тогда, зная, что альфа поймет все сам, но позднее. — Никто в этом мире не бывает один виноват, милый мой. Всё связано. Мы живём не отдельно от леса, а в нём. Убил ты зверя — думаешь, только с ним дело имеешь? А за ним — его самка, его детёныши, его запахи на тропе, его следы в снегу, его смерть в памяти других. Так и ты — не один. За тобой — я, твой отец, весь наш род. Твой шаг отзывается в них, и их тени идут за тобой по пятам. Все это вспоминалось так некстати. Образы воспоминаний из детства перемешивались с фрагментами недавней встречи с черным волком, стычка двух зверей плотно отпечаталась в памяти и теперь не хотела покидать голову Чонгука. Он не мог перестать думать о произошедшем. Чонгук не смог долго отсиживаться в доме, и, хотя и Юнги очень просил больше пока не соваться в лес, тайком от дедушки отправился к подлеску один. Всю дорогу руки у него не переставали мокнуть и дрожать, и сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. Он без остановки прикладывал ладонь к груди и широко, с нажимом растирал. Внутри, глубоко за ребрами, медленно накалялось что-то густое и текучее. Что-то, совсем не похожее на страх или предчувствие опасности. Его тянуло в лес. Его звали, он это знал. Его ждали и встретили сразу же, как пересек границу поселения, и приземистые домики остались позади. Я не позволю никакой мирской беде коснуться тебя и навредить. Смоляная шерсть, уши прижаты к голове. Так некстати Чонгуку вспомнились рассказы дедушки. — У природы на все найдется ответ. Это мы, люди, умеем простыми вопросами поставить себя в тупик. Лесные духи совсем не милостивы и порою жестоки, они уж конечно найдут способ вернуть баланс, если уж сам охотник не в состоянии об этом позаботиться. В конечном итоге пройдут годы, десятилетия и века, сосны будут стремиться в высь, и меж опущенных к земле ветвей будут все так же кружить те прежние, самые первые духи-хранители. Они-то все видят, все замечают. Но ты не бойся. Ни в коем случае ты не должен бояться, хорошо? Лес расположен к тебе благостно, внучек мой, тропы не путаются у тебя под ногой. Волк перед ним мягко перетаптывает лапами, и смотрит совсем уж по-человечьи. Кровь лесного духа, кровь человека. Дедушка во всем был прав. Всегда важен баланс. Любое деяние должно вершиться с умом и по справедливости. Чонгук теперь это понял, поэтому на этот раз оружия и правда не взял. Юнги был прав, а он, глупец, не послушал. Но он обязательно попросит у друга позже прощения. Сейчас он может думать лишь о том, как грациозный черный зверь движется к нему, почти не проминая снег. Он действительно сильно изменился. Ни следа прежнего истощения и болезни. Чонгук не стал бы верить глазам, если бы не знал — лес покажет ему лишь то, что нужно. Если в ту страшную бурю этот зверь забрел именно к нему во двор и попал в западню, значит, так было нужно. Значит, за этим обязательно должно было последовать что-то хорошее, так и произошло. Лесной дух и человеческое дитя. Лесной дух. Дитя человека. Смотри, Чон Чонгук. Смотри, и тогда ты, конечно же, узнаешь ответ. — Ну здравствуй, волчок. Чонгук улыбается и, немного все же робея, протягивает руку. Чувство, что окутывает его в этот момент, не похоже на страх в полном понимании этого слова. Скорее он… не уверен, что животному понравятся его действия? Да, вероятно, так. Он не хочет спугнуть и причинить вред. Не хочет стать причиной чужого страха. Черный волк фыркает словно бы насмешливо и… боднув ладонь Чона рукой, зверь вдруг размыкает пасть и размашисто лижет языком протянутую ладонь. Чонгук вздрагивает и смотрит с недоверчивым восхищением. Происходящее кажется откровением, потому что сейчас нет больше крови и агонии, как при первой их встрече, как нет болезни и мук безысходности, как во время второй. Нет даже открытой угрозы и чужих, посторонних глаз, как при третьей. Только волк и человек. Дитя леса и охотник, оба друг другу не друзья, но и не враги. — Храбрый волчок, — произносит Чонгук ласково, и в следующее мгновение волк перед ним покорно ложится на живот. Он смотрит снизу вверх потерянно и доверчиво, и от избытка эмоций альфа выпаливает то, что до этого момента в мыслях казалось страшной глупостью: — Прошу тебя. Поговори со мной. Он и правда просит, просит так искренне и доверчиво, что, будь на месте зверя человек, наверняка растрогался бы. Но волк смотрит на него по прежнему безмолвно. Проходят минуты, Чонгук, не выдержав, тоже присаживается на снег рядом с волком. — Лучше буду думать, что тебе нечего сказать, чем что в прошлый раз мне все почудилось. Животное отворачивается и чешет зубами основание хвоста. — Глупо считать себя сумасшедшим. Ты ведь уже отплатил мне, волчок. Так почему даже сейчас не нападаешь? Волк фыркает и, перевернувшись на спину, подставляет живот, словно большая собака. Чонгук ловит себя на мысли, что протягивает руку неосознанно. Словно так и должно быть, и он как будто заведомо знает, что ничего дурного не произойдет. Этот зверь излучает лишь бесконечную нежность и жажду ласки. Возможно, все это лишь потому, что он уже очень долго совсем одинок. — Для леса ты если не враг, то чужак, — наставлял его дедушка раньше. Юный альфа только вошел в тот возраст, когда мальчишки особенно склонны к бунтарству и отчаянным попыткам показать свою силу. — Даже опытные охотники редко ходят по одному. Не выходи за границу, очень тебя прошу, милый мой. Чонгука опека дедушки никогда не злила и не обижала. Он всегда был не по годам развитым ребенком и понимал, что старший просто беспокоится, и было из-за чего. Как бы осторожны ни были люди, лесные тропы остаются во власти духов. Непреложная истина. Он всегда знал это. Но что теперь? Дикий зверь ластится, словно верный домашний пес, урчит и совсем беззлобно порыкивает, широкими быстрыми мазками вылизывая холодную кожу. Чонгук, отбросив предосторожности, внимательно всматривается в волчьи глаза в поиске тени эмоции, и к своему собственному изумлению натыкается на… обеспокоенность? Совсем замерз. Так не пойдет. Чонгук подскакивает, нервно озираясь. Никого. Ни тени, ни хруста, ни значительного шороха. Ночной лес славится особенной тишиной, в которой очень легко отличить треск промороженных деревьев от приближения чужака. — Это… это был ты, — медленно произносит Чонгук, неотрывно смотря на волка. — Я слышал. Это ты. Теперь он уверен, он не сумасшедший. Не сумасшедший ведь, верно?.. Волк смотрит на него внимательными глазами, вывалив язык. — Нет, нет, волчок, прошу тебя, — рухнув перед зверем на колени, альфа обхватывает двумя руками его вытянутую морду, совсем уже ничего не страшась. — Скажи, умоляю. Я ведь слышал. Ничего ты не слышал. Наглец. — Ну вот! Вот же! Волчок, я тебя прошу… Внезапно зверь рывком подается вперед. Чонгук не успевает отпрянуть, как по его щеке в плотном влажном касании проходится широкий звериный язык. Затем волк отстраняется и как ни в чем не бывало вновь вываливает язык, тяжело дыша. — Ой. Волк грациозно поднимается и, мотнув головой, отходит на пару шагов. — Тебе нужно идти? — Чонгук, вероятно, звучит расстроенно, однако зверь мотает головой активнее. — Или… мне идти за тобой? Дедушка всегда говорил Чонгуку, что нельзя обманываться ложными духами. Чонгук знал о том, как лес может заворожить, лучше любого другого в деревне. Он сам это пережил. Ничего не помня о том дне, он все равно навсегда запомнил ту вязкую дымку и ощущение потерянности в пространстве. Очевидно, все это совсем о другом. Сейчас все иначе. Никогда прежде Чонгук не чувствовал себя столь окрыленным, как сейчас, когда просто следовал по следам зверя в глубь лесной чащи. Каждый шаг давался легко, несмотря на глубокий снег, словно зверь намеренно выбирал путь по тем местам, где идти проще. Иногда оборачивался, проверяя, следует ли за ним альфа, и, если тот замедлялся, терпеливо дожидался впереди. Вскоре путь начинает вести вниз — между корнями и склонами, сквозь заросли орешника и замшелые валуны. Здесь воздух становится плотнее, сырее, и пахнет уже не только снегом да ельником, но и старым, промёрзшим деревом, прелыми травами под настом, гарью и… застывшим пеплом. Хижина стоит на небольшой поляне, почти полностью укрытая снегом. Потемневшая древесина её стен, перекошенная крыша и ставни, висящие на одной петле, говорят о том, что здесь не ступала нога человека много лет. Чонгук изумленно следит за тем, как в лунном свете зверь грациозной рысью приближается к дому, носом толкнув дверь. Чонгук медлит у порога, прежде чем войти. Изнутри хижина кажется ещё тише, чем лес снаружи. Пол скрипит под ногами. В очаге, забитом золой, он находит несколько сухих щепок и почти рассыпавшуюся в труху вязанку поленьев. Рядом — глиняный кувшин с замерзшим жиром. Он решает собрать немного хвороста около хижины, и только после этого принимается разводить огонь. Привычными движениями Чонгук осторожно устраивает гнездо из сухой коры, капает немного жира, трудится над разжиганием пламени. Огонь рождается медленно — сперва колеблющееся дыхание, затем робкое пламя, которое начинает разрастаться, оживляя тени на стенах. Свет костра постепенно открывает хижину. Всё внутри покрыто тонкой пылью, как инеем. На низком столе пучки засохших трав, перемотанные бечевой, на полке глиняные банки с потускневшими знаками, пустая миска, замершая капля воска на блюде. Зеркало, подвешенное на стене, затянуто белёсой дымкой. Стекло покоробилось от времени и холода. Под одной из стен нашлась лежанка. Кто-то когда-то укрывал её овечьими шкурами, теперь скомканными и потемневшими. Чонгук медленно подходит и опускается на нее. Волк заходит следом и устраивается у очага, положив морду на лапы. — Значит, ты знал, что здесь есть тепло, — тихо произносит альфа. Зверь тяжело вздыхает и закрывает глаза. Чонгук тоже молчит. За окном начинает идти снег — крупные, бесшумные хлопья падают на землю, застилая следы. Чонгук подкидывает ещё одно полено в очаг, наблюдая, как искры взвиваются к низкому потолку. Волк не спит — только кажется сонным, но уши его подрагивают в ответ на каждый звук, как у сторожа. Альфа откидывается к стене, подтягивает к груди ноги и обнимает себя за колени. Он начинает очень тихо, почти беззвучно шевелить губами, отлично зная, какой у волка острый слух. — Мой друг рассказывал, что у вас, волков, две души на одно тело есть. Одна из них звериная, а вторая — очень на нашу, человеческую, похожа. Была у него сказка про волчицу, которая часто забредала к людям в поисках своего сына. Её дитя родилось человеком, потому что она полюбила охотника. Он пропал, может, его забрали другие волки, и она вечно бродила в человеческом обличье в зимние ночи, пока какой-нибудь близкий запах не манил ее за собой. Она подходила к людскому порогу и выла — не как зверь, а как мать, звавшая домой свое дитя. Волк не шевелится, но одно ухо чуть поворачивается в его сторону. — Я каждый раз у него спрашивал: «А она нашла его?» Мне очень хотелось, чтобы нашла. А Юнги только головой качал. Может, и нашла, говорит. Только он уже не смог бы вспомнить её. И ещё он говорил, что если волк остаётся рядом, когда ты спишь, значит, он тебя принял. Такое редко бывает. Почти никогда. Чонгук смотрит на волка. Тот, не открывая глаз, тихо урчит. — Ты ведь зачем-то меня сюда привел. Зачем, волчок? Волк медленно открывает глаза. Желтые, чуть мерцающие в свете огня, они глядят на Чонгука с той самой звериной, нечеловеческой прямотой, от которой замирает сердце. Волк приподнимается, встряхивает шкурой, избавляясь от остатков сна. Затем поднимается на ноги и подходит к юноше. Неслышными шагами, как только хищники умеют. Он замирает совсем рядом. Чонгук не может удержаться от того, чтобы не зарыться пальцами в нагретую шерсть на загривке зверя. Тот урчит, прикрыв глаза и подставляясь под тяжелые ладони альфы. Ты теплый. Согрелся. Я рад. Чонгук шумно выдыхает и не может удержаться от того, чтобы не прислониться лбом к морде зверя, прикрыв глаза. Все его тело крупно потрясывает, разнеженный теплом и бессонной ночью, он понимает, что его нещадно клонит в сон. Волк глухо рокочет и поддевает его под локоть, носом подталкивая к лежанке. — Если я усну, ты исчезнешь. Я не хочу, чтобы ты исчезал. Чонгук медленно опускается на лежанку, позволяя телу расслабиться. Волк тихо ворчит, одобряя его выбор. Крупное горячее тело зверя сворачивается в клубок позади человеческого, носом волк утыкается Чонгуку под бок, накрывая сверху еще собственным хвостом. Тепло животного и слабое мерцание огня дарят чувство безопасности и уюта. Чонгук всегда получал тепло дедушки, когда это требовалось, и не был одиноким человеком, однако теперь ему казалось, что только в этот момент он ощутил тепло по настоящему. Жаркой волной обдало от ног вверх по хребту, согревая щеки и румяня шею. Здесь, в этой заброшенной хижине, в окружении ветхих стен и тишины, кажется, будто время замедлилось, и ничто больше не имеет значения. Я останусь. Спи. Чонгук не слышит эти слова. Он ощущает их каждой клеточкой тела, словно кто-то постарался и вложил их сразу в сознание. Мысли гаснут одна за другой, уступая место глубокому, настоящему покою. Никакой тревоги, никакой боли — только тяжелое, сопящее дыхание, и треск поленьев в очаге.

***

Тусклый, серебристо-серый свет просачивается сквозь щели между досками, подсвечивая пылинки и делая пространство хижины похожим на застывшую слюду. Огонь за ночь погас, но Чонгуку не холодно. Воздух плотный, насыщенный запахом дыма, старого дерева и зверя. Чонгук медленно открывает глаза. Он сначала не двигается, лежит на боку, чувствуя за спиной тяжелое дыхание волка. Горячее, живое, спокойное существо, свернувшееся клубком и греющее своим теплом. За окном тишина, нарушаемая лишь еле слышным поскрипыванием деревьев под тяжестью снега. Небо светлое, безмолвное. Всё вокруг кажется застывшим, но оттого хрупким. Чонгук приподнимается, зябко поёживаясь от утраты тепла, как только немного отодвигается от зверя. Дыхание рождает легкий пар. Тихо, стараясь не потревожить спящего волка, Чонгук сползает с лежанки и решает вновь развести огонь, чтобы натопить снега и выпить немного кипятка перед возвращением в деревню. Он набирает еще хвороста и, найдя прислоненный к порожку отмытый, пусть и видавший виды, чугунный котелок, решает набрать снег в него. Когда он возвращается в хижину, волк лежит уже на самой лежанке, там, где минутами ранее лежал сам Чонгук. От мысли, что зверь перебрался на нагретое его собственным телом местечко, альфа самую малость краснеет. Он опускает взгляд, пряча улыбку, и негромко фыркает. Котелок тихо звякает о металлическую решётку печки. Чонгук складывает хворост аккуратно. Он бережно прячет пламя ладонями, наклоняясь ближе, и вскоре огонь начинает шептать на своём языке, облизывая древесину. Тепло снова медленно проникает в пространство. Хижина оживает. Чонгук бросает взгляд на волка. Тот не спит. Его уши напряжены, одно чуть подёргивается. — Притворяешься, да? — усмехается альфа, выпрямляясь. Волк не отвечает, только медленно поворачивает голову, как будто нехотя признаёт, что его поймали. На мгновение их взгляды встречаются, и в янтарных глазах зверя нет ни капли дикости. Только ленивое, тяжёлое спокойствие, с примесью… ожидания? Мотнув головой, Чонгук переливает согретую воду в глиняные чашки, свою обхватывает ладонями. Зверь фыркает и отворачивается. — Что, стесняешься? — беззлобно спрашивает Чонгук. К его изумлению, волк покорно прижимает уши, словно соглашаясь. — Глупости, красивый волчок. Тебе не стоит бояться быть небрежным. Я ведь тоже… Пожалуйста, замолчи. Мне стыдно. Сперва Чонгук слушается, и лишь потом осознает в полной мере. Он опять. Опять сделал это. Он сделал это. Глаза Чонгука медленно расширяются, но, наткнувшись на предостерегающий взгляд, он очень старается держать себя в руках. — Просто пей, — бормочет он наконец. — Я не смотрю. И он правда отводит взгляд, пристально уставившись на дно своей чашки, словно смог бы подобно шаману увидеть на ее дне ответы на все свои вопросы. Ясно одно — обязательно надо поговорить с Юнги. Он всегда говорит правильные вещи, поможет и сейчас. Чонгуку стоит поторопиться с возвращением в деревню, если не хочет волновать дедушку, однако вновь покидать волка он не хочет всем сердцем. Чувство такое, словно оставляет на самом виду сотни алчущих людей свое самое ценное. Словно не бережет нечто важное, безмерно и безгранично… Ох. Да как же это. Не бойся, охотник. Иди домой. В следующий раз я буду поблизости. Нет, нет. Ни к чему следующие разы. Зачем же это… зачем ему уходить, зачем оставлять зверя вновь в одиночестве?.. Лес благоволит ему, дитя леса говорит с ним прямо сейчас. Но, когда Чонгук порывисто поворачивается, чтобы возразить, замечает лишь кончик волчьего хвоста, мелькнувшего в проеме приоткрытой двери.