Поверье диких трав

Староста Пак Ёнджун был Чонгуку не самым близким человеком. В детстве, будучи особенно несдержанным подростком, Чон часто спорил и пререкался со старшим, не считаясь ни с уговорами, ни с наказаниями за непослушание. В тот момент рядом уже не было отца, способного подсказать и научить, а иного альфу Чонгук не готов был подпускать, разве что только Юнги смог подобраться к упрямому подростку ближе остальных. Но Мин — человек другого склада, его и дикий зверь может не заметить, мимо пройти. С другими было сложнее. Чонгук был упрямым не несговорчивым. Часто не признавал чужую правоту просто из желания выделиться. Дедушка Чон был слишком мягким, чтобы смирить этот нрав, потому с внуком первые годы ему было очень сложно. Сам Чонгук осознавал, что доставляет взрослым проблемы, в какой-то степени даже гордился этим. И если собственного, родного дедушку он мог еще послушать из нежелания обижать, то слова и советы соседей и других взрослых совершенно не брал в расчет. Однако и эта спесь быстро сошла на нет. Все же ему пришлось быстро повзрослеть, и в лес как настоящий охотник он начал ходить раньше других ребят своего же возраста. У старосты был еще сын омега. Многие в поселении мечтали о том, чтобы осватать к себе белокурого, еще ребенком дивно прекрасного омежку. Увидеть этого ребенка можно было лишь мельком, но и половины взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что слухи не врут. Староста держал сына в дали от других детей, многое запрещал и не позволял гулять за воротами. Говорили, что омега слаб здоровьем, что кожа слишком чувствительна к солнцу, а легкие не терпят холодного воздуха, и потому ему лучше и безопаснее под крышей отчего дома. Чонгук видел сына старосты лишь пару раз — на праздниках, когда тот, укрытый капюшоном, появлялся ненадолго, и сразу же исчезал. Удивительно бледное лицо, волосы цвета тополиного пуха, большие, чуть печальные глаза. Даже в детстве он словно бы этому месту не принадлежал. Когда Чонгук постучался в дверь дома старосты в этот раз, чтобы обсудить случившееся в лесу, открыл ему сам юный Пак, уже совсем не ребенок. Юноша, все такой же удивительно красивый, стоял на пороге, смотря на раннего гостя большими недоверчивыми глазами. Чонгуку хотелось с ним познакомиться раньше, из чистого интереса. Милый омежка, к которому нельзя было подобраться так просто. Это увлекало. Потом любопытство сменил груз ответственности, обязанности и работа. Чонгук отгородил себя от мыслей об омегах, осознанно смирил инстинкты и даже первый гон провел, не выходя из дома и не прося ничьей помощи. Получать облегчение лишь в физическом плане казалось ему недостаточным. Он искал свое. Он был готов ждать и искать, сколько потребуется. Теперь же он чувствовал лишь то, что все это теряет смысл. Все, кроме омеги, раненого дикими волками, утратило смысл. — Привет, Чимин, — улыбнулся Чонгук, заглядывая за его плечо. — Отец дома? Я к нему с разговором. Чимин был немного выше ростом, чем альфа помнил, тонкий, с легкой кошачьей осанкой и убранными за плечи свободными волосами. Он чуть прищурился, не двигаясь с места. — Про лесного мальчика говорить пришел? — спросил он. — Все уже в курсе. Отец в сарае, я его позову. Проходи пока. Чонгук шагнул внутрь мимо омеги, стараясь не коснуться случайно. Тот так же ловко скользнул за дверь и заторопился на задний двор. Староста Пак вошел в дом спустя несколько минут. Он явно был занят тяжелой работой, ворот его рабочей одежки был мокрым насквозь. Скинув ее, он наскоро обтерся предложенным сыном влажным полотенцем и натянул чистую рубаху. За это время Чимин успел подсуетиться и накрыть на стол, выставив все имеющиеся в доме закуски и холодные блюда. — Чонгук, — сухо произнес Ёнджун наконец, глядя исподлобья. — Чтож, догадываюсь, за чем ты пришел. — Это важный вопрос, — кивнул Чонгук. — Не стану растягивать. Вчера во время дневной охоты я услышал крик о помощи. Состояние, в котором я нашел этого бедного юношу, не оставляло надежд на спасение. Даже сейчас Юнги с трудом борется за его жизнь. — И ты намерен предложить раненому кров и пищу, верно? — прищурился староста. — Не зная ничего об этом человеке, ты подвергаешь опасности жителей деревни. Конечно, я не говорю, что лучше было пройти мимо чужой беды… я знаю, ты не такой человек. Но ведь это лес. Существует множество правил, создаваемых веками, еще наши предки придумали их и неукоснительно следовали. Одно из них, для нас первостепенное — не присваивай ничего, кроме добычи. Чимин, расставляющий чашки, отчего-то вздрагивает и едва не роняет посуду, одними губами повторяя за отцом озвученное правило. Однако Чонгук слишком увлечен, чтобы обратить на это внимание. — Я готов поручиться за этого омегу. Сегодня я лишь пришел предупредить тебя об этом. Староста нахмурился, присев на скамью у окна. За его спиной протягивались золотые полосы солнечного света, делая силуэт массивнее и тяжелее, чем он был на самом деле. Он молча погладил подбородок, затем скрестил руки. — Упрямец. Как был, так и остался, — наконец произнес Ёнджун. Губы его растянулись в едкой ухмылке. — Конечно, мы не станем прогонять юношу прочь с такими ранами. Это ведь бесчеловечно. Но ты должен понимать, что этому омеге придется покинуть деревню сразу же, как раны затянутся. Сейчас, особенно сейчас, мы не можем так рисковать. Чонгук опустил взгляд, разглядывая выбоины на деревянном полу. Его челюсть чуть сжалась, но в голосе звучала сдержанная вежливость: — Я понимаю. Мы не доставим поселению никаких проблем. Ни сейчас, ни позднее. Ранее я никогда не нарушал свое слово, так почему сейчас ты сомневаешься в моей силе? Ёнджун медленно кивнул. Чимин замер у печи, не решаясь выйти за порог, но также зная, что оставаться ему не позволено. — Ты стал взрослее, — наконец негромко произнес староста. — Но не стал осмотрительнее. Ты приносишь хорошую добычу для всего поселения, это верно. У меня нет причин сомневаться в тебе. Но все же как только омега очнется я сам приду на него посмотреть. И пусть лекарь подтвердит, что на нем нет никакого дурного глаза и потаенного наговора. Такое мое условие. Чонгук плотно сжал губы и сдержанно кивнул. На том и порешили. — Садись, позавтракай с нами, — тепло улыбнувшись, предлагает староста. — Спасибо, я не голоден. — Не злись на меня. К тому же, нам еще нужно будет обсудить произошедшую ситуацию на совете. В самое ближайшее время мы соберемся и отгоним зверей подальше, если уж на нашей территории вновь существует такая опасность. — Конечно, я хорошо помню, в какой части леса это произошло, — кивает Чонгук, но за стол не садится. Одного только разговора с этим альфой Чонгуку с юных лет было достаточно, чтобы вскипеть. Он и сам не всегда мог объяснить себе, почему в груди накатывает волна жара, и кулаки сами сжимаются в желании выпустить пар. Перед уходом он вновь взглянул на Чимина, стоящего спиной. Омега, словно почувствовав чужой взгляд, напряженно выпрямился, но не повернулся. Когда альфа вышел на крыльцо, в лицо тут же пыхнуло горячим воздухом. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы начать раскалять воздух. Сквозь кроны деревьев вдали сочился бледный свет. Альфа на миг прижал пальцы к виску и пошел по тропинке к дому лекаря, где под слоями одеял и накидок дрожал в лихорадке незнакомец, чье имя ему еще предстояло узнать.

***

Это утро началось для омеги не с боли. С трудом разлепив спекшиеся веки, он прошелся расфокусированным взглядом по месту, где находился, выхватывая смазанные грани дощатого потолка и вымазанных глиной стен. В воздухе кисло пахло болезнью и терпкими, вяжущими нёбо отварами. Под пальцами нащупывалась чуть колючая ткань, одеяло пахло сушеными травами и чем-то сладковато-дымным. Он моргнул, и зрение немного прояснилось. Полки у стены были заставлены банками, мешочками, кореньями и связанным в пучки разнотравьем. В доме тихо, только снаружи, сквозь приоткрытое окошко доносится задорное птичье щебетание. Должно быть, сейчас очень раннее утро. Омега тянет носом и чувствует сладковатый запах росы снаружи. Он приоткрыл глаза и медленно моргнул. Комната всплыла перед ним мягкими очертаниями, потерянными в предрассветной дымке. Печь с ярко выделяющимися символами, нанесенными охрой; низкий деревянный стол, уставленный сушёными травами; полки с пузырьками и баночками, мутными от времени. Свет пробивался сквозь оконце, завешенное тонкой тканью, и играл на полу смазанными лучистыми пятнами. Сам омега лежал на нагретой лежанке, накрытый множеством одеял. Он попытался двинуться, тут же где-то совсем рядом кто-то шевельнулся — лёгкий звук, будто ткань задели локтем. Омега затаил дыхание, вглядываясь в полутень. Этот альфа сошел с ума, не иначе. Подобрался так близко. Совсем не боится. — Тише, тшш… тут тебя не обидят, — донёсся до омеги спокойный, чуть хрипловатый и усталый голос. Альфа приблизился мягкими, пружинящими шагами, и присел на краешек кровати. Омега вздрогнул всем телом, ощущая собственную кожу нагретой и болезненно чувствительной. Даже одеяла и ночная рубаха, в которую его кто-то заботливо переодел, ощущались жестким трением. — Ну же, не бойся. Осмотрись. Только тогда омега осознал, что все это время лежал, плотно зажмурив глаза. Он спрятался в мнимый кокон, как только ощутил чужое присутствие. Разве это страх?.. Но он не чувствует страха. Человечье тело ощущается ловушкой. Это и есть ловушка. Он утратил контроль и оказался пойман. Он будет приручен, этого нельзя допустить. Нет, нет. Он никогда, никогда не допустит этого вновь. Боль от ран приглушена, кожа очищена и обработана. Этот альфа не враждебен и никогда не был. Однако это чужая территория, совсем не то же самое, что лес. Омега уже попадался на такую уловку. Это всегда срабатывает одинаково. Чужое лицо, прикрытое полутенью, не излучало угрозы. Омега на пробу привстал и тут же сдавленно охнул, схватившись за перебинтованную шею. — Больно? — человек над ним засуетился, потянулся к плошке с душисто пахнущим отваром. Он даже постарался прислонить ее край к губам омеги, но тот, протяжно замычав, принялся отползать и отворачивать лицо. — Эй-эй, спокойно, — голос не стал грубее, только чуть встревожился. — Это просто целебная настойка, ее наш лекарь специально для тебя приготовил. У тебя был сильный жар. Ты два дня бредил. Омега напрягся, дыхание стало прерывистым. Пальцы, сжимавшие одеяло, побелели от усилия. Он украдкой посмотрел на мужчину, гадая, как много мог рассказать в лихорадке. Тонкий луч проник в окно через щель в занавеси, зацепил скулу, нос и добрые, немного усталые глаза альфы. — Никто тебя не тронет. Я даже имени твоего не знаю, — мягко добавил он. — Попей. Здесь тебе не желают зла. Наш лекарь хорошо знает свое дело. Очень скоро от твоих ран не останется даже шрамов… — Раны, — бессмысленно повторил омега севшим голосом и тут же хрипло закашлялся. — Маленькими глотками, — тихо посоветовал альфа. — Давай же, не упрямься. Поверь мне. Глянув исподлобья, омега наконец протянул руки и забрал чашу. Первый глоток показался сладковатым, однако потом легкий медовый привкус перебила горечь трав, и он допил быстро, в два глотка. — Вот так, — улыбнулся альфа, мягко улыбаясь. — Ты просто умница. Такими темпами ты встанешь на ноги уже очень скоро. Омега едва заметно нахмурился и поджал здоровую ногу, мелко качая головой. — Я уже здоров, — вновь напрягая горло, сипит он. — Нет нужды… — Конечно, конечно, ты уже почти выздоровел, — подхватывает альфа. — Совсем немного осталось. Ты очень сильный. Тебе нужно только лишь немножко отдохнуть. Омега молчит. Его взгляд снова уходит в сторону — к стене, к потолку, куда угодно, лишь бы не смотреть на собеседника. Тот, напротив, с интересом и не таясь рассматривает омегу, беспокойство в его глазах уступает место другому, более непонятному и сложному для восприятия чувству. — Меня зовут Чонгук. Это я нашел тебя и принес сюда. Мой близкий друг оказал тебе помощь, сейчас ты в его доме и под нашим присмотром. Он говорит ровно, без нажима, его черные воловьи глаза смотрят восхищенно и бережно. Тэхён отвечает на этот взгляд осторожно, украдкой прощупывая себя через множество слоев ткани и с каждой неудачной попыткой что-либо разобрать лишь больше нервничая. — Если тебе чего-то хочется — просто попроси меня, и я всё сделаю. — Да. Я хочу осмотреть свое тело, — сиплым шепотом, но достаточно твердо просит омега. Чонгук качает головой, с щемящей сердце нежностью прослеживая взглядом точёные изгибы чужой шеи и ключиц, частично скрытых повязками. — Не стоит. Сейчас тебе лучше не ду… Не стоит. Не стоит? Ему не стоит знать, какие следы оставила вся прожитая боль? Этот Чонгук наверняка видел его без одежды, совсем нагим и не имеющим возможности прикрыть свои страшные раны, так еще и теперь, оказывается, омега не может сам на себя посмотреть? Он ведь не может испугаться. Нет ничего страшного в том, чтобы вновь и вновь зализывать раны на своей шкуре. Их было так много, этих ран… Боли тоже было много. Все должно было закончиться. В очередной раз. Его жизнь — череда боли и избавления. Пора было бы уже понять, что это совсем не то, что могло бы его напугать. — Почему… почему ты спас меня? — голос срывается, слабый и колючий, как осколок льда. — Почему не оставил там? Чонгук шумно вздыхает и потирает переносицу большими пальцами, чуть наклонив голову. Этот омега говорит так спокойно и вместе с тем обреченно, словно к подобной боли ему совсем не привыкать. Он не плачет и не кричит от вида собственных ран. От этого осознания альфу пробирает чувством тотального бессилия, полной и всеобъемлющей несправедливости природы по отношению к некоторым ее детям, ничем не уступающим остальным. — Я вижу, что мир был к тебе жесток. Я не знаю, что было раньше, и не в праве судить. Расскажи мне, если желаешь, но если нет — я ничего у тебя не спрошу, — альфа чуть подается вперед, не нависая, но словно неосознанно приближая лицо к лицу омеги. — Здесь ты в безопасности. Ты не один. Пока я здесь — ты не будешь одинок. Тут тебя никто не тронет. Я обещаю. Омега грустно хмыкает и отворачивает голову. Он не готов принять такой ответ. Не готов к людской преданности, и сам доверять не станет. Одно дело приручить зверя, другое — заставить поверить человека, множество раз пережившего худшую из земных кар. Обещания, которые дает этот человек, никому не под силу исполнить. Уж это точно чистая правда. Люди не способны защитить сами себя, но они берут на себя ответственность за других. Никому не под силу справиться с такой ношей. Этот Чонгук будет разочарован и погрязнет в вине по отношению к самому себе, а омега будет тем, кто возьмет на себя удар. Это его судьба. Он стойкий. Поэтому, получая удар за ударом, роднясь с собственной болью, он считает своим долгом выстоять. Не успел он вернуть этому человеку один долг, как тот опять спас его жизнь. Теперь уж с Чонгуком вовек не расплатиться. Омега досадливо морщится и неосознанно надавливает на рану на предплечье, прогоняя дурные мысли. Чонгук ловит отстраненный взгляд и поджимает губы. Сердце в его груди бьется, как сумасшедшее. Потом, оставшись в одиночестве, омега обнажается и тщательно осматривает кожу, продавливая и проминая даже там, где Юнги наложил плотные повязки. Он даже порывается сместить их, чтобы осмотреть некоторые особенно пострадавшие участки. Его останавливает лекарь, вошедший, чтобы справиться о его самочуствии. — Идиот! — громко шипит Мин, напрыгивая на пациента и придавливая его руки к кровати. — Я его пол дня штопал, чтобы он мне тут все размотал… идиот, фуф, проклятье. Омега пыхтит и сбивает ногами одеяла, пока Юнги, от ворчания переходя к плавному колыбельному напеву, не удается его утихомирить.

***

— Староста правильно все сказал, — обеспокоенно бормочет дедушка Чон, хлопоча над столом. — Странно все это и опасно. Да. Ясно, конечно, что от одного бедного омежки горя не будет, однако, внучек, прислушался б ты… Они втроем сидят на кухне в доме лекаря, пока сам омега спит после перевязки в дальней комнате. — Станет он прислушиваться, — ворчливо вмешивается Юнги, махнув на Чонгука рукой. — Сколько ж можно с этим бедолажным носиться, он все не унимается. — Он всего лишь невинная жертва, — терпеливо настаивает альфа. — На его месте мог оказаться любой. — Верно, но ведь мы до сих пор ничего, кроме его имени, не знаем! — спорит Юнги. — Кто он? Откуда пришёл и как оказался в лесу? Ни на один из этих вопросов ты не сможешь ответить, так откуда же в тебе взялась эта непреклонная уверенность? — Не ты ли твердил мне, что каждая жизнь важна? — Не ты ли всегда отшучивался, точно зная, что выбор между спасением и убийством никогда не будет стоять перед тобой? Чонгук хмурится и смотрит на Юнги исподлобья, он в шаге от того, чтобы позволить мелкой ссоре перерасти в крупный спор, как случалось в последнее время не редко. Альфа внутри него требовал уважения, и это было чем-то, что Чонгук не желал в себе подавлять и приручать. — Это был спор о другом, Юнги. Сейчас мы говорим о жизни человека, такого же, как и мы с тобой! Разве человек не достоин и шанса на спасение? — шумно дыша, Чон хватается за края стола, почти силой удерживая себя на месте. — Что бы ты делал, если бы беда постигла кого-то из тех, кого знаешь ты сам? Вот уж не думаю, что ты бы не хотел для него милости и помощи от других, пусть даже и незнакомцев! Альфа распаляется и не замечает, как собственный голос становится громче, и в интонации прокрадываются рычащие нотки. — Тише вы, мальчик то может услышать, — шикает дедушка Чон, однако никто не обращает на него внимания. — Благость для одного может в одночасье обернуться в несчастье для другого, — не отступает Мин, сверля младшего упрямым взглядом. — Впустить чужака в свой дом равнозначно отдаться на волю случая, никто из нас не привык к подобному! Люди стали запирать свои дома на ночь, люди в смятении, из уст в уста уже ходит множество дурных историй про юношу из леса, разве ты не замечаешь всего этого? — Люди глупы и ограниченны, раз видят угрозу в невинном и слабом существе! — Чон Чонгук, ты говоришь о своей семье, — вновь вмешивается дедушка, на сей раз тоже не понижая голоса. — Эти люди помогали мне растить тебя сильным и храбрым, а ты ставишь их в такое положение, это очень некрасиво, Чонгукки. — Вот именно, — запальчиво подхватывает альфа. — С малых лет вы учили меня тому, что хорошо, а что плохо. Так что же вы теперь предлагаете мне предпринять? Отвернуться от чужой беды? Просто потому, что этот омега не из нашего поселения, это ведь просто смешно! Юнги откинулся на спинку скамьи, щёлкнул языком, качая головой: — И снова ты, Гук-и, все перепутал. Он не из нашего поселения, но он также и не из одного из ближайших поселений, мы ничего о нем не знаем, мы видим одни только его раны и… Разве ты не видел его взгляд? Там такая пустота, такая тьма… Я сам не могу объяснить, но всё нутро моё противится ему. Люди напуганы, и в том есть их правда. Прожив не одно поколения вблизи от опасности, мы научились заранее понимать, откуда придет зло. Дедушка Чон тяжело вздохнул и встал, уперевшись костяшками пальцев в стол. — Хватит. Вы оба, довольно, — он внимательно посмотрел на внука. — Мой внук такой добрый. Любую чужую беду готов взять на себя. Но ведь это ноша, мой милый, как ты будешь нести ее дальше? Чонгук сжал челюсть, отвёл взгляд. В его плечах появилась странная тяжесть, но в голосе всё ещё не было колебаний. — Если он был один, если никто не пришёл за ним, значит, ему больше некуда идти. Никто не стоит за его спиной. Никто не искал его, чтобы унять боль и излечить раны. Я не дам ему погибнуть просто потому, что другие боятся его боли. — Дурак, — в сердцах сплюнул лекарь и вышел в сени, не дожидаясь чая. Дедушка Чон долго молчал, а потом медленно сел обратно на лавку, глядя в сторону. — Тогда молись, внук мой. Молись, чтобы ты оказался прав… и чтобы сердце твоё не стало заложником этой доброты. Несколько секунд Чонгук смотрит на хлопнувшую вслед за Юнги дверь, а потом и сам поднимается на ноги. — Я пойду, — уже мягко, словно прося у дедушки прощения за вспышку злобы, произносит он. — Посижу с ним, пока не проснется. — Не злись на Юнги, внучек, — тихо просит дедушка Чон. — Он ведь о тебе печется. Чонгук на это уже ничего не отвечает. Он входит в комнату, где лежит Тэхён, с затаенным страхом, что тот мог не спать и слышать все эти отвратительные и пугающие вещи. Однако омега лежит, закутавшись в ворох одеял и накидок так, что видно только взъерошенную макушку. Еще он сопит. Подавив умиленную улыбку, альфа тихонько притворяет за собой дверь и садится на табурет, стоящий почти у самой кровати. В комнате пахнет травами и слабым запахом молодой травы. Пахнет безопасностью. Чонгук прислушивается к размеренному дыханию, что доносится из-под вороха одеял. Он не делает ни одного резкого движения, сидит в полумраке, опершись щекой о кулак, с таким выражением, будто весь мир ему наскучил. Лицо — резкое и чистое, словно высеченное из мрамора. Чёткие скулы, прямые брови и глубокие, тяжёлые глаза. Черные волосы, чуть растрепанные, падают на лоб, оттеняя светлую кожу. Чонгук почти задремал, склонив голову к плечу, когда услышал, как кто-то тихо зовет его по имени. Он тут же инстинктивно подался вперед. — Чонгук, — раздалось сипло. Голос был хриплым, будто проржавевшим, но в нем звучало узнавание. Слово вырвалось неуверенно, как если бы его пробовали на вкус впервые. — Я здесь, Тэхён, — тут же отозвался альфа, склонившись ближе. — Как ты? Тэхён моргнул, прищурившись от тусклого лунного света, проникавшего сквозь ткань на окне. Лицо у него было бледным, щеки впалыми, но взгляд… зацепившись за лицо Чонгука в полумраке, его взгляд потеплел. Глубокие чёрные глаза, такие спокойные, казались невозможным убежищем в том мире, где доверие было роскошью. — Я в порядке, — отвечает, прокашлявшись. — Уже давно говорил тебе, что нет нужды все время отлеживаться. Чонгук напряженно усмехается краем губ, но не отводит взгляда, не двигается с места. Его пальцы слабо сжимаются в кулак. — Ты говорил это вчера. И позавчера, — спокойно напоминает он. — А потом потерял сознание, едва встав с кровати. Тэхён отводит взгляд, упрямо сжав губы. Щёки его медленно заливаются тусклым румянцем. — Это было недоразумение, — бурчит он, стараясь вернуть голосу твёрдость, но тот всё равно звучит с хрипотцой. — Я просто встал слишком резко. — Ты рвешься вперед без оглядки, — не без иронии добавляет Чонгук, наклоняясь вперёд. Свет от лампы отбрасывает мягкую тень на его лицо, придавая чертам особую чёткость. — Признай, ты не из тех, кто умеет беречь себя. — Я не привык к такому, — нехотя признается Тэхён. — К такому пристальному вниманию не привык. Лишние хлопоты и морока. Думаю, очень скоро ты и сам это поймешь, — и, не давая вскинувшемуся Чонгуку вмешаться, он ухмыляется: — И тебе не стоило из-за меня спорить с родными. Они желают тебе лишь добра, да и я не хотел бы причинять беспокойство. Твоя деревня должна заботиться о процветании и благополучии, ведь это люди, которые в подобных тебе видят свое будущее. Это тропа, по которой невозможно пройти в одиночестве. Поверь, я знаю, о чем говорю, — он кивает сам себе, напряженно вглядываясь в потемневший взгляд альфы и гадая, не ляпнул ли лишнего, не разозлил ли. Меньше всего он хотел кого-то разозлить или обидеть. — Я благодарен всем вам и особенно вашей семье за то, что вы возитесь с моими ранами. Я понимаю, Чонгук, почему ты так отчаянно хочешь мне помочь, — и ведь он действительно понимает, вспоминая чужой умоляющий преданный взгляд посреди заснеженного леса. — Но подумай, каково мне принимать эту помощь, зная, что мне тут не рады. Я хочу быть честным с тобой, правда, очень хочу. Но не могу. Я не могу открыть рот и все тебе рассказать… Так он все слышал… Этот ли разговор, или же один из предыдущих, не имеет значения. Чонгук досадливо морщится. Чтож, тем лучше. Омега смотрит в сторону, будто боится, что его слова прозвучали слишком разбито или жалобно. Это для него унизительно, но вместе с тем он чувствует потребность сказать хоть что-то, чтобы не показаться неблагодарным. — Тэхён, ты не обязан делиться с нами вещами, которые тебе неприятны, — спокойно говорит альфа. — Мое мнение на этот счет не изменилось. Тэхён смотрит на него испытующе. Тишина между ними вновь уплотняется. — Я не помню, когда в последний раз кто-то говорил со мной вот так, — тихо говорит он наконец. — Не требуя ничего взамен. Он отводит взгляд, будто это признание стоило ему усилий. Выглядит сломленным и растерянным, особенно такой взъерошенный после сна и с румяными щеками. Он выглядит так, словно подобная откровенность — это одновременно и бремя, и облегчение. — Не знаю, смогу ли привыкнуть, — понуро качает головой. — Не нужно привыкать, — шепчет Чонгук. — Ты ничего мне не должен. Тебя сильно ранили дикие звери, ты ни перед кем ни в чем не виноват, и это могло произойти с каждым. Мне так жаль, что я не заметил тебя минутами ранее, когда этого еще можно было избежать. Это я виноват перед тобой, Тэхён, ты ничего никому не должен тут, и никто не посмеет тебя обидеть. Это лишь несчастье, но оно уже позади. Все прошло, Тэхён. Твои раны почти зажили. Скоро все будет как прежде и даже лучше. Я тебе обещаю. Ранили дикие звери. Этот человек ведь даже не догадывается. Он никогда не узнает. Он приходит сюда в надежде погреться у чужого тепла, однако раз за разом Тэхён вынужден отгораживаться. Как только он сможет идти, сразу же исчезнет. Нельзя причинять людям, которые были так к нему добры, лишние беспокойства, и тем более делать их мишенью для осуждения и пересудов внутри деревни. Тэхён не такой, он совсем не эгоист. И если сперва он думал, что сможет за все отплатить и все отработать, то теперь, как, впрочем, и всегда, бегство кажется ему наиболее верным вариантом. Он медленно прикрывает глаза и украдкой касается кончиком языка чуть удлинившегося под верхней губой клыка. Последний оставшийся. Последняя попытка. Больше шансов не будет. — Мне холодно, — почти шепчет омега. Признание хрупкое, будто треснувшее стекло. — Я принесу тебе тёплого чая, — тут же отзывается Чонгук и поднимается. — И плед из овечьей шерсти. Он колется, зато тёплый, его сделал мой дедушка. И, выходя, он слышит, как за его спиной омега чуть тише, почти неслышно выдыхает: — Спасибо. Тэхён не боится вновь чувствовать смертельный голод, не боится боли и страшных ран на своей никогда не заживающей полностью коже. Не боится того ада, из которого выбрался, точнее, из которого его вытащили. Он знает, что будут и боль, и голод, и страх. Эта война будет бесконечной до тех пор, пока он, Тэхён, является тем, кто он есть. Это ему уготовано. Всякий раз, когда он уже решает, что завтра для него не наступит, кто-то хватает за шкирку и тянет из пучины на поверхность, чтобы потом вновь швырнуть в полынью. И всякий раз течение подхватывает его и швыряет на дно, перекручивает и бьет об острые подводные камни, не позволяя сделать ни глотка воздуха. Тэхён знает, что его ждет и каким будет каждое его новое завтра. Он привык этого не бояться. Он не имеет права бояться. О, Чон Чонгук, ты ведь просто еще не знаешь, с какой силой столкнулся и так настойчиво желаешь поладить. Это не обернется ничем хорошим, это точно то же, как лезть в пасть к голодному зверю, и сколько бы Тэхён не обещал самому себе защищать этого человека… Тот серный волк, он ведь был так близко. Так близко. Его клыки длиннее, чем у Тэхёна, и челюсти сильнее, чем у Тэхёна. Он крупнее и старше. И он такой не один. Мрачно нахмурившись, омега на пробу шевелит пальцами ног и рук, а потом мягко склоняет голову то к одному плечу, то к другому. Тут его хорошо кормят, и потому сдерживать естественную регенерацию становится все сложнее с каждым днем. Измученное годами лишений тело жаждет залечить раны и вновь обрести силу. Тэхён очень мало понимает в том, насколько на самом деле отличается от людей… однако ему хватает опыта понять, что на коже человека такие повреждения могут зажить не меньше чем за месяц. Едва ли у него получиться сдерживаться так долго. К тому же это обман. Он не верит ни в какую ложь во благо — ложь есть ложь, самое отвратительное и подлое, чем он мог бы отплатить за свое спасение. Он чувствует себя грязным и подлым предателем, брехливой дворовой шавкой, каким-то чудом принятой за благородное существо. Чонгук пытается понять, пытается дотянуться до него сквозь этот непроглядный мрак, но Тэхён боится — боится, что не сможет удержать себя, что однажды уступит и станет тем, кем всегда боялся быть. Возможно, именно это — шанс. Шанс не раствориться в собственных страхах и тьме, а стать кем-то большим. Юнги ведь прав. В Тэхёне нет ничего, кроме урожденной тьмы. Лекарь не шаман, но он чувствует, омега и сам знает каждый из своих грехов, запрятанных как можно глубже без шанса на искупление. Неужели мало было судьбе обрекать его на одиночество? Теперь нужно, чтобы Тэхён собственноручно покинул человека, протянувшего ему руку помощи? Сам, своими ногами ушел прочь от тепла и дома, в очередной раз отворачиваясь от человечности?.. Да что же это такое. Это проклятие. Оно не даст Тэхёну жизни, сколько бы он ни молил лес о пощаде. Кто-то ведь должен нести это бремя. Тэхён справляется. И, пока он справляется, не будет ему ни милости, ни избавления.

***

Наутро Тэхён просыпается позже обычного. В последнее время сон нехотя выпускает его из своих объятий, словно стремясь восполнить потребность в отдыхе за годы постоянного нервного напряжения и борьбы за собственное существование. В доме не оказывается никого, кроме дедушки Чона. Изначально Чонгук настаивал, чтобы омега жил и лечился в его доме. Юнги, пусть и относился к Тэхёну настороженно с самого первого дня, не был намерен лечить его спустя рукава и наотрез отказался лишать больного постоянного присмотра опытного лекаря. Все же этим людям его раны казались чудовищными. Но это всего лишь увечья. Он привык к подобному, привык даже к худшему. Это не было чем-то, заслуживающим внимания, по мнению самого Тэхёна. Однако Чонгук оказался не из уступчивых и наотрез отказался покидать омегу, засыпая урывками то на лавке, то за столом, а затем просто не спрашивая разрешения перенес свою лежанку в дом лекаря. За ним, кряхтя и сетуя на непоседливую молодёжь, перебрался и дедушка Чон, чтобы быть уверенным, что на столе всегда есть вкусная сытная еда. — Доброе утро, дедушка, — хриплым после сна голосом приветствует дедушку Чона омега. Он еще коротко кланяется, прежде чем робко присесть за стол. — Доброе, сынок, — мягко кивает тот. На Тэхёне легкая льняная одежда, явно большая в плечах и талии, и сам он выглядит помятым и взъерошенным. Дедушка Чон смотрит на него с теплотой, свойственной добрым пожилым людям, и быстренько ставит на стол подстывшие лепешки и тарелку со свежим маслом. — Чонгук и остальные охотники вышли в лес, чтобы прогнать зверей подальше, — делится дедушка Чон, и омега перед ним сжимается, понимая эти слова по своему. — Не волнуйтесь, как видите, мне уже значительно лучше. Совсем скоро я смогу уйти. Дедушка Чон поднимает на омегу удивленный взгляд. — О чем это ты говоришь?.. — Не подумайте, дедушка… конечно, я не такой человек! Я очень благодарен Чонгуку и вам за то, что вы сделали для меня. До конца своей жизни я перед вашей семьей в неоплатном долгу. И, клянусь, я найду способ отплатить как полагается, — когда Тэхён поднимает голову, его глаза в свете солнечного луча переливаются текучим янтарем, становясь почти мерцающими. — Но сейчас здесь я не способен развеять ваши сомнения. Это… сложно объяснить так, как мне бы хотелось. Вы не заслуживаете ни капли лжи или лукавства. — Деточка, да что же это ты… — дедушка Чон растерянно смотрит, как глаза омеги наливаются крупными каплями слез, и прижимает рот суховатыми пальцами. — Ну-ну, деточка, не нужно, — он пересаживается на лавку рядом с Тэхёном и обнимает его за плечи, прижимая головой к своей груди. — Ч-ч-ч, ну. Что Чонгук скажет, если придет, а ты тут рыдаешь? Разве ж обидел я тебя чем?.. От этих слов Тэхён лишь сильнее заливается, комкая в ладонях кончик дедушкиной накидки. Словно в один миг прорвало плотину, и от спокойного, настроенного на разговор омеги не осталось и следа. Это все, что в нем есть человеческого. Неподконтрольная омежья мягкость и бессилие. — Я лишь… ли-ишь… — он шумно всхлипывает и глотает слова, от волнения не в силах связать их в цельное предложение. — Ни за ч-что бы… ваш-шим гостеприимством… — Ну-ну, деточка, — повторяет дедушка Чон, то и дело поглядывая в окно, не вернулся ли внук. — Попей чаю, успокойся. — Ваш внук чудесный человек, — произносит Тэхён, как только ему удается с собой совладать. — Я… я бы никогда… — Полно, полно-те, мальчик, я ведь совсем не для того про охоту сказал, чтобы тебя так расстроить. Ты уж на нас не злись. Особенно на Юнги, он знаешь как старался, чтобы тебя в чувство привести? — дедушка быстро намазывает хлеб маслом и всучивает омеге, чтобы поел и успокоился. Тот сразу принимается за еду и набивает покрасневшие щеки, словно оголодавший. — Они с Гук-и по очереди у твоей лежанки дежурили, пока ты в себя не пришел. Я никогда Гук-и таким испуганным не видел. Конечно, мы не станем тебя прогонять. Просто… люди напуганы. Такие несчастья считаются не к добру накануне Ночи Забвения. Сейчас в деревне нет шамана и никто не может предсказать итог. В деревне боятся, что кровь повлечет за собой новую кровь. — Что за Ночь Забвения? — О, наш праздник, очень светлый праздник! На нем каждый может найти предназначенную пару. Обычно собираются люди из всех ближайших деревень, чтобы праздновать вместе, — охотно меняет тему дедушка. — Поют песни, жгут костры… В эту ночь люди открывают свое сердце лучшему будущему. Считается, что нельзя держать в себе старую обиду и дурные мысли, тогда духи прошлого сядут тебе на плечи и будут помыкать тобой, оскверняя и портя жизнь. Ночью перед выходом на празднество старые люди зажигают белые свечи с пеплом засушенных трав, их нельзя будет трогать до самого утра. Так молодежь, резвящаяся до рассвета, будет издали видеть подсвеченные окна своих домов и знать, что дома всегда ждут, — он рассказывает тихо и мечтательно, а Тэхён завороженно слушает. — Еще каждый должен сам смастерить для себя маску, нарисовав на ней что-то особенно желанное. В полночь их нужно сбросить и бросить в большой костёр. Еще игры разнообразные будут между молодыми, а как же. Парни будут себе любимого ловить, завлекать. — Любимого, — тихо, почти одними губами повторяет омега. — Верно. Я там деда Чонгука впервые встретил, видный был альфа, статный. Отец его тоже там омегу своего повстречал, разглядел. Да и Гук-и пора уже, как-никак двадцать второе лето пошло, а он все без пары. Нужно ведь и о своей семье уже подумать, негоже уже одному. Я то тоже… старенький уже… — Чонгук, получается, меня младше, — задумчиво произносит Тэхён. О недавней истерике напоминают лишь припухшие веки да покрасневшие белки глаз. Дедушка Чон добродушно ухмыляется. — Я совсем не помню своих родителей, — вдруг произносит омега откровенно. — Всю жизнь меня воспитывали чужие люди. Они не позволили ст… кхх-м, общине отнестись ко мне жестоко, как к омеге без покровителей. У нас были довольно жесткие правила в отношении свободных омег. Этого удалось избежать, все же меня взяли на попечение очень хорошие… люди. Под конец Тэхён тушуется, сам не ожидая от себя такой откровенности. Он очень хотел бы с кем-то поделиться тем, что его так мучает, но не было на этом свете человека, способного понять и принять его суть. Он не хотел рисковать и навлекать на себя гнев людей, которые были к нему так добры. Даже Чонгук не сможет понять. Он будет напуган и разочарован. Он отвергнет Тэхёна и, возможно, даже постарается убить. Тэхён не уверен, что при таком раскладе станет сопротивляться. Они ведь это уже проходили. Тем временем дедушка Чон мягко улыбается и кладет руку ему на плечо. — Чонгук принес тебя к нам и намерен позаботиться. В деревне тебе могут сказать много обидных слов, но все это не от злобы, милый. Люди суеверны, этого не избежать. Пойми нас и, возможно, со временем ты будешь чувствовать себя тут в безопасности. Тэхён сдержанно улыбнулся и опустил взгляд. Он не хотел произносить это вслух, однако это было неизбежно. Хочет того Чонгук или же нет, рано или поздно зверю придется уйти.