Поверье диких трав

Тэхён много думал о словах дедушки про Ночь Забвения. В стае, где он рос, тоже были подобные традиции, вот только все они были так или иначе связаны с лунными циклами. У людей же, напротив, вес имели именно циклы солнца, и самые важные праздники и ритуалы приходились на дни, когда позже всего темнеет, и дольше всего согревают землю золотые лучи. Однажды Тэхён уже участвовал в Ночной Охоте, так это у них называлось. Он был красивым омегой, и в тот год уже прошла его первая течка. По правилам стаи он не мог остаться в стороне, и потому вместе с другими омегами бежал через лес, гонимый множеством альф, которые должны были догнать и выбрать себе одного, будущую пару. Тэхён наивно думал, что хотя бы так сможет наконец почувствовать себя на своем месте и стать частью стаи. О, как же горько он ошибался. Как был наивен. От того, что он смог принять участие в Охоте, стая не перестала считать его чужаком и бракованным волком. Стая не приняла его и совсем не смягчилась. Все же он был совсем иным, отличающимся от них, и с этим ничего нельзя было сделать. Природа Тэхёна была сильнее любых его попыток и стараний. Омеги не считали его братом, не заводили откровенные разговоры, а в его присутствии всегда замолкали. Альфы же смотрели на него с откровенным презрением, особенно когда он подолгу оставался в человеческой форме и не мог приносить стае пользу. Сколько бы Тэхён не убеждал себя в обратном, это оставило след. Заставило подсознательно ожидать, что так будет повсюду, куда бы он ни попал, с чем бы ни стал иметь дело. Поэтому первое время он был рад не выходить за порог дома и иметь возможность притвориться спящим, пока к дедушке Чону заглядывали соседи под различными предлогами, на деле же чтобы хоть глазком взглянуть на омегу из леса. Может быть, имей Тэхён чуть меньше душевных ран, не стал бы вести себя так некрасиво по отношению к жителям поселения. Однако дедушка Чон, все прекрасно понимая и без объяснений, никого к омеге и так не пускал и всех выпроваживал побыстрее, чтобы не смущали юношу. Получая должный уход и питание, омега очень быстро шел на поправку, чем одновременно радовал Чонгука и погружал Юнги в отстраненную задумчивость. Сдерживать регенерацию собственного тела так долго Тэхён не мог, и потому был вынужден лишь скромно пожимать плечами, да нахваливать действие целебных лекарских трав. Зимой после того, как Чонгук оставил ему целую косулю, он тоже быстро пришел в форму, однако после этого вновь было много голодных месяцев. Не всегда он мог отнимать добычу у людей, а на территорию стаи не лез. Однако теперь еда доставалась ему от людей, ему не нужно было ее добывать, этим занимался Чонгук, и не нужно было заниматься готовкой — к печи не подпускал дедушка Чон. Это казалось неправильным, внутренне омега ощущал себя нахлебником и много переживал, однако сдерживать голод не мог. Организм требовал получить максимум, потому как не ясно, когда будет возможность поесть в следующий раз. Было много человеческого, что он не мог в себе подавить, но было также и много звериного. Очень скоро Тэхён чувствовал себя практически полностью здоровым, и потому в отсутствие альф много помогал дедушке Чону по дому, выполняя сложную, порою даже не подходящую молодым омегам работу. Причитания и уговоры старичка его никак не останавливали, уж если Тэхён и брался помогать, то делал это на совесть. Все же питательные бульоны и много мяса в рационе последних недель помогли омеге вернуть утраченную силу, теперь он совсем не выглядел хрупким и слабым. Пожалуй, иногда его даже можно было спутать с альфой. Он все ждал и ждал, когда же его попросят покинуть деревню, однако взявшая его на попечение семья молчала, да и староста с мужиками не являлись на порог с факелами и вилами. Он вообще ни разу не видел старосту, хоть и подозревал, что его-то как раз наверняка приходили увидеть. Все же какое-то время он провел в полубессознательном состоянии и ничего не мог предпринять. Тэхён много размышлял про себя и как огня боялся мысли о том, что привязался к этому семейству, особенно к младшему из них, и не может заставить себя уйти самовольно. Раньше ему не предоставляли самостоятельно решать, уйти или остаться. Все решал случай. Теперь же его не то что не прогоняют, но еще и о местных традициях открыто рассказывают, дедушка Чон вот тепло, почти как к родному, относится. Даже Юнги, видно, устав подозрительно коситься и ждать подвоха, смягчился по отношению к омеге. Тэхён убеждал себя, что сбежит под покровом ночи, как только появится удобный момент. Это неизбежно и должно произойти. Он обязательно это сделает. Но. Ночь за ночью проходила, солнце садилось и поднималось вновь в извечном круговороте жизни. Омега стал хуже спать. Он не мог заставить себя пройти мимо спящего Чонгука и скрыться в ночном лесу навсегда.

***

Однажды Чонгук вернулся в дом пораньше с работы в поле и наткнулся на колющего дрова Тэхёна. Омега снял верхнюю рубаху и закатал рукава свободного нижнего льняного одеяния, почти прозрачного под прямыми солнечными лучами. Альфа понимал еще тогда, когда нёс омегу из леса, что тот высокий и плечистый, однако он был к тому же худым, как жердь, и совсем невозможно было представить в нем подобные изменения. Даже волосы за те несколько недель, что омега пробыл в деревне, отросли так сильно, что теперь собирались в две темные тугие косы. Сжимающий топорище сильными пальцами, омега разламывал бруски одним ударом и отвлекался лишь, чтобы отереть стекающий по лбу в глаза пот льняным платком, заткнутым за пояс. Кожа его больше не была болезненно бледной, а сияла медовым, лоснящимся на солнце загаром. Некоторые повязки еще не были сняты, в основном на открытых частях тела. Не выдавая своего присутствия раньше времени, Чонгук еще немного понаблюдал за чужой работой. Тэхён двигался плавно и в то же время в момент удара в его руках была по истине твердая сила. Он и правда слишком быстро вернулся в форму. Юнги много говорил об этом, но Чонгук все пропускал мимо ушей. Все дурное, касаемое омеги, превращалось для него в один сплошной неясный гул. Может, этот омега и правда умеет колдовать. Но даже если так, Чонгук выглядывал из-за угла и, наблюдая за точными отрывистыми движениями, думал лишь о том, что не прочь быть околдованным на век. Наконец омега вогнал топор в колоду и взмахом руки убрал со лба налипшие пряди. По виду ему было очень жарко. Он нашел глазами бочку с водой в тени и направился к ней, вероятно, чтобы умыться. Чонгук неосознанно гулко сглотнул. Омега отодвинул крышку и зачерпнул воду ладонями, сразу омывая и затылок с шеей. Крупные капли утекают под широкий ворот и без того взмокшей одежды, кончики волос тоже мокнут и тяжелеют. Густые смоляные брови, мерцая от влаги, делают его похожим на русалку. Беззвучно причмокивая губами, Тэхён мотает головой и отфыркивается. Чонгук решает, что довольно прятаться. Он выходит из укрытия и подходит к омеге неспешно, приветствуя уже издалека, чтобы не напугать. — Здравствуй, Тэхён. Тот одним грациозным движением перекидывает волосы через плечо и с улыбкой поворачивается к альфе. — Чонгук! Ты сегодня рано. Кажется, обед еще не поспел. Я сейчас, мигом, — он порывается улизнуть в дом, но Чонгук, сам не отдавая себе в этом отчета, перехватывает его за запястье. — М? Случилось что?.. — Нет, нет, что ты, — глаза Чонгука беспорядочно бегают по чужому лицу, то и дело опускаясь к губам. — Тебе… тебе говорили, Тэхён, что ты безумно красивый?.. — и добавляет, наконец, фокусируясь на глазах. — Точно лесной дух. Тэхён сухо сглатывает. Его смуглая кожа краснеет иначе, чем у светлых омег. Чонгук находит это очаровательным. Сам омега лишь вспоминает тот зимний предрассветный час, когда ему едва удалось отбить чужого волка от этого альфы. — Говорили. Сам Чонгук говорил. Но ведь он не мог догадаться. И, даже если б узнал, едва ли был с омегой так же приветлив и мил. Погрустнев, Тэхён осторожно отстраняет ладонь Чонгука и все же скрывается в доме, еще из сеней крича дедушке Чону, что время накрывать на стол. Чонгук же смятение Тэхёна списывает на омежью стеснительность и, тоже умывшись в бочке, позволяет себе чуть-чуть помечтать. Как если бы этот юноша всегда ждал его дома к столу. И готовил для него. И был частью его семьи. Вздохнув, альфа тоже поднимается в дом. Там он предупреждает дедушку, что Юнги не успеет зайти на обед, и можно накрыть на троих. К удивлению обоих Чонов, Тэхён от еды отказывается, отмахнувшись, мол, не голоден. — Деточка, что же это ты, — недоумевает дедушка Чон, все равно ставя и третью тарелку тоже. — С самого утра на ногах, и ни крошки во рту. Только ведь оклемался от хвори! — Дедушка прав, — Чонгук пытается отыскать причину в бегающем взгляде Тэхёна, но тот на него не смотрит вовсе. Старичок несколько минут молча наблюдает, как Тэхён, прикусив нижнюю губу, быстро расставляет блюда с горячим, и вдруг его лицо озаряется пониманием. — Тэтэ, сынок, тут есть еще запеченные овощи, в печи, — вкрадчиво произносит он. — Пожалуйста, поставь на стол. И сам тоже присаживайся. Тэхён поджимает губы и отворачивается, хлопоча над печью. Дедушка верно понимает, почему омега отказывается от еды, однако даже будучи в человеческом теле Тэхён не может питаться растительной пищей. От нее ему станет хуже и он, быть может, даже наберет вес. Он и так выглядит совсем не таким изящным, как остальные омеги, а не мясная пища и злоупотребление ячменным хлебом и того быстрее сделают его неповоротливым и медлительным. Конечно, совсем немного он может съесть, ничего не будет, но перебарщивать не стоит. Он неловко размазывает по тарелке картофелину и съедает лишь пару кусочков. Это не укрывается ни от кого за столом, и дедушка Чон легонько подпихивает внука под столом ногой, давая одним им ясный сигнал. Уже после обеда, когда посуда убрана и помыта, Тэхён выходит во двор и заходит за сарай — дедушка утром жаловался, что у Юнги там забор прохудился, и частенько пролазят соседские птицы. Там то его Чонгук и перехватывает. — Ты хорошо себя чувствуешь? — обеспокоенно спрашивает он, забирая у омеги из рук коробок с инструментами. — Брось это. Я сделаю. — Мне не сложно, — сглотнув, омега пятится и упирается спиной в забор. В тесном пространстве между плетеной изгородью и задней стенкой сарая разглядеть их можно, только если точно знать, куда смотреть. — И нет, со мной все хорошо. Я очень благ… — Тэхён, — Чонгук откладывает инструменты на землю в сторону и поднимает руки в примирительном жесте. — Тебе вовсе не обязательно отрабатывать хлеб. Если плохо, пойди и отдохни. Не за чем надрываться тут. — Мне это не в тягость, — упрямо повторяет омега. — Это очень легкая работа. Я счастлив быть полезным вам с дедушкой, это чистая правда. Он складывает руки на груди, словно отгораживаясь от альфы, и ткань рубашки у него на плечах натягивается, подчеркивая точёные плечи. Он не лжет, но и не все раскрывает. Скорее просто пытается увести альфу со скользкой темы. — Тэхён, — произносит Чонгук уже мягче. Его разрывает от желания приблизиться и хоть кончиками пальцев коснуться этой медовой кожи, но он не хочет напугать омегу раньше времени. — Скажи честно. Ты правда не ел сегодня ничего лишь потому, что не хотел? — Сегодня очень жаркий день, я просто… Омега сбивается и опускает руки, принимаясь комкать краешек рубашки. Он смотрит себе под ноги, печально прикусив губу, и Чонгук не выдерживает. Сперва он касается подушечками пальцев обратной стороны омежьих запястий. Просто поднимает руку и проводит вверх по смуглой коже, в любой момент готовый отступить. Но Тэхён не просит прекратить. Взгляда тоже не поднимает. Он просто замирает, и Чонгук решает продолжить. Мягко прочертив дорожки до самого локтя, он так же медленно возвращается назад и, дойдя до ладоней, бережно переплетает с омегой пальцы. Тот вздрагивает, взгляд робкий, наконец, от земли поднимает. В этом взгляде так много того, что Чонгук мечтал увидеть. Робость, теплота, неверие. Мягкая патока нежности, мерцающая на дне янтарных глаз. — Я счастлив видеть тебя сытым и здоровым, — мягко произносит альфа, не прерывая зрительного контакта. Омега смотрит на него, словно завороженный. — Поэтому, пожалуйста, не расстраивай дедушку. Мы ведь уже все поняли, как тебе нравится приготовленное им мясо. Я приношу много дичи и всегда смогу прокормить свою семью. Тэхён порывается увильнуть и вновь опускает взгляд, но Чонгук допускает еще одну вольность — мягко цепляет кончиками пальцев подбородок омеги и, огладив большим пальцем бархатную кожу, вновь ловит в плен своих темных очей. — Смотри на меня, милый мой. Прошу тебя, — он понижает голос до шепота, и Тэхёну становится не по себе. Вдоль хребта обдает жаром, лицо вспыхивает, а в ушах гулко стучит собственное непокорное сердце. — Я тебя никогда не обижу. Ну же, мой хороший… Отстраненно Тэхён понимает, о чем его просят. Внезапно лицо альфы оказывается совсем близко. Они оба почти одного роста. Омега чувствует чужое дыхание на своей коже, нагретый солнцем запах Чонгука налипает изнутри, вынуждая жадно тянуть носом воздух. Все внутри Тэхёна молит поддаться. Все его естество склоняет сделать одно движение навстречу, позволяя альфе коснуться более вольно, сказать о чувствах более откровенно. Тэхён рывком отклоняет голову в сторону и, прищурившись, устремляет взор в сторону леса. Нельзя. Ничего ему нельзя. Иначе все начнется по новой. Кольцо никогда не разомкнется, путник никогда не вернется на верную тропу. Он заложник своего проклятья и вечность обречен провести в одиночестве. Нет на этом свете зверя или человека, способного принять его суть. И там и тут он чужак и чужаком останется навсегда. Чонгук все понимает по своему. Отстранившись сперва нехотя, он берет себя в руки и прижимается спиной к сараю, пытаясь отдышаться. Дыхание у него тоже совсем сбилось, и кожа блестит от испарины. Совсем немного оставалось. Совсем чуть-чуть было нужно, и все могло бы случиться. Этот омега… выходит, Чонгуку показалось. — Прости меня, Тэхён, коли напугал, — бормочет альфа напоследок и бросается к дому, сдерживая всю свою альфью суть. Тэхён делает вслед за ним один сбитый шаг, но затем тоже берет себя в руки, сжимая кулаки. Затем склоняется над инструментами и долго перебирает, прежде чем находит нужный. Нельзя. Ничего ему нельзя.

***

— Пойдешь сегодня на речку? — хитренько спрашивает дедушка Чон, когда они вместе с Тэхёном сидят на кухне Юнги ранним утром и перебирают крупу. — А что там? — без особого интереса спрашивает омега. После того случая за сараем прошло уже несколько дней, и ни разу Чонгук не позволил себе ни взгляда, ни лишнего шага в сторону Тэхёна. — Омеги собираются, чтобы искупаться вместе, да посплетничать о том, кто от кого ухаживаний ждет. Через семь дней будет Ночь Забвения, уже сейчас альфы будут особенно внимательно присматриваться и искать себе пару, чтобы завлечь ее раньше других. — Не пойду тогда, — отмахивается Тэхён равнодушно. — Все равно никого тут не знаю, кроме пары омег. Да и с теми дружбы у нас не сложилось. — Понимаю, — кивает старичок. — Я тоже в твои годы был таким. Тэхён нервно хмыкает. — Каким это? — Спокойным, — невозмутимо отвечает дедушка Чон. — Не по сердцу мне были омежьи разговоры да пересуды. Ни с кем общего языка найти не смог. Самым лучшим другом мне мой альфа стал, всю жизнь бок о бок провели. Никто мне кроме него не был нужен, — омега рассказывает размеренно, однако голос все равно меняется, Тэхён очень хорошо считывает неуемную, болючую печаль и тоску. — Рано он меня покинул. Сынок наш тоже… знаешь, Тэтэ, мой Чонгукки и правда очень сильный и ответственный мальчик. Так рано остался без поддержки старшего альфы и все заботы взял на себя. Юнги, конечно, очень помогал… другие мужики тоже помогать вызывались, да только внучек никого, кроме Юнги, не подпускал. — Отчего же так? — Сам сделаю, и все тут, — тепло улыбнулся омега, повторяя слова внука. — С раннего детства он очень серьезно относился к таким вещам и кого попало в семью не пускал. Поэтому я и подумал… Мне показалось, что он решит в этот год принять участие в Ночи Забвения. Быть может, время и правда пришло. Тэхён ощутил острый укол в области за ребрами и ниже склонился над столом. — Я… — Твое дело, принять его ухаживания, или нет, — продолжил дедушка Чон. Конечно, он не мог знать, что этот омега уже все отверг. — Просто… сказал тебе это все, чтобы ты не думал, что для Чонгукки все это просто. И на речку тоже сходи все же, сынок. Это важная часть ритуала. Потом-то всегда сможешь прекратить на половине, если передумаешь принимать участие. Тэхён не думал об этом всерьез. Казалось, столь обособленные люди не одобрят участия чужака в столь значимом празднестве. Однако позднее не только дедушка Чон, но и некоторые соседи, все еще забегающие поглазеть на диковинку, убеждали его попытать счастье. И Тэхён решился. Как он и предполагал, на фоне остальных омег он выглядел, как не очень крупный альфа. Нет, омеги, живущие в таком месте и следящие за хозяйством, тоже были крепкими и сильными, однако это была все же особая, омежья форма, выраженная округлыми бедрами и мягкими, плавными руками. Тэхён всем этим похвастаться не мог, к тому же был выше даже самого высокого чуть ли не на целую голову. В очередной раз собственная природа встала ему поперек горла. Даже длинное ритуальное платье, сохраненное дедушкой Чоном еще со времен его молодости, должно было спадать до щиколоток, а на деле доходило Тэхёну хорошо если чуть ниже колен. Среди других участников это вызывало колкие перешептывания и смешки — само собой, ведь до этого дня Тэхён даже не пытался наладить с кем-то из них контакт, надеясь покинуть деревню и в то же время оттягивая этот момент. Теперь он уныло плелся позади вереницы весело переговаривающихся омег, держащих путь на речку, и с каждой минутой все больше жалел о решении тоже принять во всем этом участие. Рядом с ним в хвосте процессии также плелся еще один омега, напротив, очень миниатюрный и светловолосый. Он и вовсе взгляда от земли не отрывал, руки нервно разминал да косы теребил. Дедушка Чон назвал его сыном старосты, но Тэхён совсем не так представлял ребенка главного человека в деревне. — Эй, тебе не хорошо? — наконец решился первым заговорить Тэхён. Омега вздрогнул и едва не отшатнулся, вовремя взяв себя в руки. В его растерянном взгляде мелькнуло сперва узнавание, после — отчуждение. — Тебе не стоит со мной разговаривать. — Почему это? — недоумевал Тэхён. Теперь уж тем более он приблизился, встав к нему плечом к плечу. — Тут все со всеми разговаривают. Не вижу в этом ничего дурного. — Сказано — не приближайся, — в голосе сына старосты прорезались нотки страха, однако шаг ускорить он не мог — впереди было еще больше народу, а отстать ему бы и Тэхён не позволил. — Вот еще. Я же вижу, трясешься ты, как лист осиновый. Обидел тебя кто-то? Разве твои друзья не захотят тебе помочь? Омега отворачивает от Тэхёна голову, но тот успевает заметить, как ярко вспыхивает алым молочная кожа. — Тебе какое дело, — почти шипит омега. — Прибился к нам и рад. Нахлебник. Позорище, щенок. С этими словами сын старосты все же перебарывает себя и ускоряет шаг, теряясь в толпе остальных омег. — Ну и ну, — бормочет про себя Тэхён, а самого от тех слов против воли потрясывает. Откуда у невинного омежки вообще такие мысли?.. Разве же Тэхён что-то сделал ему нехорошее… На озере все происходит в точности так, как Тэхён предполагал. Омеги сразу рассаживаются группами и подолгу переплетают друг другу косы, рассказывая истории, пересказывая последние сплетни по, кажется, сотому разу, смеются и веселятся. Тэхён сидит в одиночестве с одной стороны этого праздника жизни, сын старосты — с другой. Оба друг на друга не смотрят. Несколько раз Тэхён робко смотрит в сторону болтающих без умолку парней, но те отбривают его такими взглядами, что становится точно ясно — ему тут не рады. Никто не хочет разговаривать с ним и заплетать косы, никто не готов стать ему другом. Он сам переплетает себе волосы и сам развлекает себя разглядыванием трав, растущих на берегу. Есть вот тонкие стебли с мелкими сердцевидными листочками, блекло цветет обособленно и пахнет пряно. Еще есть с короткими стебельками и крохотными белыми цветами, похожими на снежинки. Эта трава считается бесполезной, но Тэхёну кажется милой. Еще есть диковинка с плоскими лепестками и розоватыми узелками на стебле. Ранее простое любование было ему недоступно, любую минуту было важно использовать с пользой. Явиться сюда кажется еще большей ошибкой, когда приходит время купания, и омеги входят в воду прямо в рубахах. Тонкая льняная ткань намокает и облепляет тело, делая его почти обнаженным. Тэхён никогда прежде не стыдился себя, это все появилось в его голове с приходом в людскую общину. И пока другие омеги горделиво выставляли свои лучшие стороны, словно альфы прямо сейчас выбирали себе пару, Тэхён торопливо выжимал ткань своей рубахи и старался сделать ее не такой прилипчивой, чтобы она не подчеркивала каждую его мышцу и изгиб. Однако и так считалось, что он принял участие в ритуале. Вечером дедушка Чон тепло встретил его у самой калитки и, не позволив войти в дом, сразу отправил в растопленную баньку, понимающе улыбаясь. Омега парится долго, а потом, разрумянившийся и пахнущий нагретой березой, возвращается в дом. Они допоздна пьют с дедушкой чай и разговаривают. — Его зовут Пак Чимин, — говорит старичок в ответ на рассказ Тэхёна. — Очень закрытый и болезный мальчик. Отец его держит в страшной строгости. Ты хорошо сделал, что попытался с ним поговорить, да только вот обидел он тебя, не дело… — Кто Тэхёна обидел? — раздалось тут же со стороны сеней голосом Чонгука. Сам альфа показался позднее, весь взмокший от долгой работы в полях. На миг Тэхёну кажется, что альфа возникает как по волшебству всякий раз, когда звучит интересная ему информация про омегу. Определенно точно всего минуту назад Тэхён не слышал, чтобы в сенях кто-то стоял. — Никто меня не обижал, — взъерошился омега. — Тэтэ на озеро сегодня ходил с остальными омегами, — не собирался партизанить дедушка Чон, ему по возрасту не положено. — Там с омегой Паков не поладили. Да и вообще, эх, внучек, стар стал твой дед, совсем нюх потерял, — на этих словах Тэхён неосознанно передернулся. — Не нужно было нашего Тэхёна туда отправлять. Ну, не поучаствовал бы в ритуале… ишь, какая беда… — Он участвовал в ритуале? — мигом считал все намеки Чонгук, впившись в Тэхёна немигающим взглядом. — Тэ… хён, ты что же, в этом году альфу решил себе выбирать? Тэхён переводит взгляд на дедушку Чона, без слов умоляя прийти на помощь, но тот, невинно плямкнув губами, поднимается из-за стола и мелкими старческими шажками плетется к печи, бормоча что-то о том, как стал стар и совсем никуда не пригоден. Отвечать приходится Тэхёну. — Я… ну, как бы, — он неловко потирает затылок. — Дедушка Чон сказал, что мне можно будет посмотреть… — Так ты… Чонгук делает неловкий шаг в сторону омеги, губы его против воли растягиваются в глуповатой улыбке, и Тэхён уже готовиться к следующему вопросу, как дверь хлопает, и на кухню входит потирающий живот лекарь. — Ух, как я голоден! Сил нет никаких, — громко оповещает он с ходу. Тэхёну только того и надо было. Подорвавшись со стула, он начинает хлопотать и накрывать на стол, а затем, сославшись на усталость, взбирается на печку, где в последнее время спит вместе с дедушкой, так как больше нет необходимости занимать всю кровать в комнате. Вот только зря Тэхён надеялся, что этим и обойдется. С того вечера не было и дня, чтобы Чонгук не оставлял ему подарки или же не дарил их самолично, вовсю ухаживая и восполняя пробелы перед Ночью Забвения. Были и цветы, и дичь, сырая и вяленая, ткани и готовые одежды, наверняка покупаемые у омег-умельцев из поселения, обувки и украшения из красиво выточенных камней и кожи. Дедушка Чон наблюдал за этим, тихонько хихикая, и отпирания Тэхёна принимал за смущение невинного юноши. Однако для самого Тэхёна все было, очевидно, сложнее. Он был уверен, что, узнай Чонгук правду о нем, не станет даже слушать. Просто убьет на месте. Это проклятье делает из него мишень везде, куда бы он ни пришел. После купания на речке косых взглядов и пересудов поубавилось. Тэхён сомневался, что омеги просто ни с того ни с сего решили принять его, скорее склонялся к тому, что сакральное значение подобных ритуалов для людей имеет большое значение. Что-то вроде того, что, если он не утонул в той речке, или его не унесло течением, значит, ему позволено участвовать и в самом празднике. Как позже Тэхён узнал опять же от дедушки Чона, альфы тоже собрались и проходили такой ритуал, только уже после омег, которые потом за альфами еще и подглядывали. Сам омега чуть холодным потом не покрылся, как представил, что и за ними наверняка подглядывали, присматривая омегу покрасивше. Тэхён мог понять дедушку Чона. Тот желал своему внуку лишь счастья, да и у Тэхёна не хватало духу прямо сказать, что такие ухаживания ему не нравятся. Он должен был давно разрубить этот узел, но у него все не хватало сил для удара. В конечном итоге это может привести лишь к беде. Это накопится и превратится в огромный снежный ком, который рано или поздно собьет их обоих с ног. Тэхён одновременно знал это, и совершенно не был готов. Все оставшееся до Ночи время Тэхён старался избегать оставаться с Чонгуком наедине, и это удавалось из рук вон плохо при условии, что дедушка Чон хотел добиться ровно обратного. С каждым разом подарки Чонгука становились все значимее и больше. В последний день, спустившись с печи и поставив чайник в очаг, Тэхён сонно потирал глаза и зацепился взглядом за странную крупную фигуру в окне за занавеской. Не теряя времени, он выскочил на крыльцо, да там и замер в ужасе. Чонгук, явно не ведающий, что натворил, помахал ему от ворот рукой и широко улыбнулся. За собой он тянул закутанную в сукно, но все же оставляющую по земле кровавый след тушу огромного серого волка.

***

В преддверии Ночи Забвения костры жгли до самых небес. Ночь должна быть такой же светлой, как и день. С самого утра омеги наряжались и прихорашивались, собравшись под крышей одного, предоставленного только им дома. Традиционно таким домом был дом старосты, но в этот раз двери открыла другая семья, потому как омега Паков опять захворала и не могла собираться вместе со всеми. Это уже не первая Ночь, которую он пропустит из-за слабого здоровья. Тэхён тоже никуда не пошел утром, однако дедушка Чон все равно велел внуку тащить из их дома все его сохраненные с молодых лет вещи. Выполнив поручение, альфа взял под ручку Юнги, и вместе они покинули территорию от греха подальше. Им нужно было завершить приготовления и помочь установить кострище. Дедушка Чон нарядил омегу в свою лучшую, вышитую по краю алой нитью рубаху, шею и руки украсил бусами да браслетами, перекрывая рубцы и шрамы. Когда же черед дошел до волос, он склонился поближе и вкрадчиво заговорил: — Вижу я, что боишься. Вижу, как жмешься, сынок. Потому спрошу сейчас, но больше никогда не спрошу. Не по сердцу тебе мой внук? Тэхён гулко сглотнул. Он чуть повернул голову, чтобы взглянуть старичку в глаза, и сам же от взгляда этого зажмурился. Нельзя врать. Но и правду говорить нельзя. Проклятье. Нельзя. Ничего ему нельзя. — По сердцу, дедушка. — И ты сможешь довериться ему, Тэхён? Вот он, этот вопрос. За Тэхёна ведь уже давно все решено. Его волк выбрал Чонгука и подарил ему свою преданность. Его волк клялся защищать человека и грудью становиться против любых мирских бед. Но довериться… Нужно что-то ответить. — Я никогда его не покину. И это ведь не ложь. Волком ли, человеком, Тэхён к этому альфе на века привязан. Прогонят — уйдет, поманят назад — тут же явится, такая у него теперь судьба. На свою беду спас волка этот добрый человек. — Ну вот и славно, — дедушка Чон удовлетворенно улыбнулся и принялся тщательно прочесывать смоляные пряди, действительно сильно удлинившиеся за время, что омега провел под крышей этого дома. Волосы у Тэхёна густые, красивой волной ложатся на лопатки. Дедушка Чон заплетает две косы и перетягивает их алой лентой. Ну вот, Тэхён и готов. Ему стоило бы сбежать значительно раньше. Вот только… много уж Тэхён сам себя обманывал. Он не мог сбежать не только потому, что не хотел. Он ведь и правда… не мог. За воротами уже собирается народ, толпа с праздничными песнями и плясками движется на самую широкую улицу, где заложили большой костер. Тэхён надевает свою маску, которую успел смастерить в самый последний момент, и тоже выходит из дома. За его спиной дедушка Чон чертит пальцами в воздухе обережный знак и тихо нашептывает слова благословения. На миг Тэхёна оглушает громкостью, и едкий дым костров разъедает глаза. Потом он привыкает. Идти с толпой, не зная песен и танцев, кажется нелепо. Люди, кажется, жгут также какие-то травы. Нюх Тэхёна не может распознать, какие именно, но они точно есть, иначе почему так кружится голова?.. Желание вернуться домой становится нестерпимым, и он уже готов повернуть назад, как кто-то перехватывает его за руку и тянет в гущу толпы. — Тише, не сбегай, щеночек, — произносит незнакомец, резко оборачиваясь. Глаза Тэхёна расширяются в ужасе. В толпе веселящихся людей, в алых отблесках огромного пламени, этот человек выглядит монстром из детской сказки. Но Тэхён боится его не по этому. Существует кое-то хуже ожившей легенды. Омега потерянно оглядывается, но не видит никого из знакомых, кого можно было бы окликнуть. Никого, кто мог бы выдернуть его руку из хватки этого существа. О, Тэхён его узнал. Никогда в жизни он не смог бы забыть этого лица. — Староста Пак, староста Пак! — кричат, подначивая, люди вокруг. — В эту Ночь и вы празднуете вместе со всеми? — Староста Пак, староста Пак! Неужели решили опять попытать свое счастье? Тэхён чувствует, как тело его каменеет, и запах сгоревших трав забивается в глотку. Выходит, Чимин так похож на своего отца. Тэхён не смог заметить этого сразу, за то и поплатился. Нужно было бежать сразу. Плевать, как и куда, на все плевать… Он опять поймал, и на сей раз уже не отпустит. Пей. Пей и беги. Зелья шамана не бывают вкусными.

***

Собираясь на Ночь Забвения, Чонгук чувствует себя окрыленным, как никогда. Он с нетерпением ждет момента, когда омега, наконец, примет его ухаживания и позволит открыто добиваться его как пары. — Потише, герой, — бухтит Юнги. — Не споткнись. — Не понимаю, отчего ты на взводе, — беспечно откликается Чонгук, бережно при этом перебирая собранный для омеги букет из полевых цветов. — Дурное у меня предчувствие. — Оно у тебя всегда дурное. — Работа такая, — парирует лекарь с ухмылкой, затем вновь становясь серьезным. — Но сейчас это правда ощущается сильно. Что-то не так, Чонгук. Нам лучше поспешить. Над поселением висит багровый дым костров, подобно праздничному шатру. Омеги в масках заигрывают перед альфами, зная, что очень скоро поменяются местами, и уже альфам придется их догонять. В воздухе расползается сладковато-горький, дурманящий запах трав. Омеги в масках скользят между теней, то выныривая в круг света, то вновь исчезая, словно дразнящие смертных духи. Их движения легкие, а танцы ослепляют живостью и пестротой. Их маски вырезаны из бересты и расписаны яркими, алыми, охристыми и угольными узорами, пламя отражается от них и заполняет горящие весельем глаза, лица людей вспыхивают алым и золотым. Альфы следят за каждым их движением. Уже очень скоро начнется охота, главное событие этой ночи. Пламя рисует на лицах людей отблески, делая их живыми духами, богами и зверями. Щеки рдеют, губы блестят от возбуждения и азарта. Дробные удары бубнов и трели деревянных свирелей рождаются из шума, оглушая и завлекая древним диким ритмом. Чонгук оглядывается, выискивая знакомую фигуру. — Не вижу, — он щурится от дыма, сквозь пеструю толпу ничего невозможно толком разглядеть. — Там! — резко говорит Юнги, тыкая пальцем в толпу с противоположной стороны от главного кострища. Чонгук поворачивает голову и замирает. В гуще танцующих людей, в вихре алых лент и льняных подолов. У него сломанная поза, сбитые косы и поджатые плечи. Пак Ёнджун стоит с вытянутой рукой, цепко удерживая Тэхёна за запястье. — Что-то с ним… — срывается с губ Чонгука, он бросается в сторону омеги, точно зная, что это он, даже за плотной маской с вытянутой приплюснутой мордой. Волк или лисица?.. Впрочем, нет разницы. Тут Юнги резко хватает Чонгука за плечо, удерживая на месте. — Не ходи, — глухо произносит он. Чонгук дергается, но хватка лекаря совсем не под стать росту на диво крепкая. Тэхён вдруг прогибается в спине, будто неведомая сила тянет его вверх за шкирку, и медленно оседает, хватаясь за единственное доступное — руку старосты. Толпа, ахнув, расступается, с ужасом взирая на происходящее. Пальцы Юнги на плече Чонгука сжимаются так сильно, что едва не трещит кость. — Назад! Все назад, не трогайте его! — орёт Юнги, но его голос тает и глушится окружающим шумом. Омегу пробирает дрожь, вдали раздается протяжный, долгий и растянутый волчий вой, и в этот момент староста брезгливо стряхивает юношу на землю. Словно тонкий сосуд не выдерживает давления вскипающей силы, воздух вокруг раскаляется, и, тряхнув головой, Тэхён сбрасывает маску. Та падает оземь и трескается ровно посередине. Внутри его тела что-то рвется. Прямо на глазах изломанная фигура начинает меняться. Кожа натягивается, потом лопается. На ее месте появляется густая, темная шерсть. Пальцы искривляются и вытягиваются в когти, кости с хрупом меняются, юноша издает сдавленный стон, и вот уже вместо человека огромный хищный зверь, дикий черный волк с янтарными глазами, наполненными страхом и болью. Люди кричат. Люди боятся. Люди в панике разбегаются в стороны. — Это… это ведь, — Чонгук не слышит своего голоса в царящем вокруг безумии, но хрипящее надсадное дыхание зверя слышит, словно оно у него над самым ухом раздается. — Волчок. — Стой, Гук. Не сейчас. Сейчас не тот момент, — Юнги не намерен его отпускать. В нем силы больше, чем кажется. — Я должен! — глухо рычит Чонгук, пытаясь толкнуть лекаря в сторону от себя. — Прочь. Юнги смотрит на него с тяжелой болью во взгляде, но ничего не говорит. Цветы, которые Чонгук нес, рассыпались у него под ногами бесполезным мусором. Волк пронзительно воет в безвольном отчаянии и мечется от забора к забору, никому не причиняя вреда и лишь пытаясь найти выход из лабиринта перепутанных улиц. На самом деле, улица всего одна, и она ровная, но под действием дурмана Тэхён ничего не способен воспринимать точно. Омеги хватают детей и прячутся за воротами, альфы в ярости хватаются за факела и любое попавшее под руку оружие или орудие. Среди воплей и криков Тэхён не видит дороги и сшибает боком кострище, тут же шерсть вспыхивает, зверь заходится в жалобном вопле. В его янтарных глазах нет сознания, там лишь мука и горечь, он пойман и сломлен, он загнан в ловушку. В этот момент Чонгук срывается с места. — Чонгук! — Юнги бросается следом, проклиная все на свете. — Если он тебя не узнает, он может… Но альфа не слушает. Не может. Он сбрасывает с запястий обережные браслеты, сдергивает пояс и приближается к зверю, вытянув руки ладонями вверх. Знак доверия, знак подчинения. Он безоружен. — Волчок, тише, тшш, я тут. Я тут. Храбрый волчок, ну же, взгляни на меня… Волк вздыбливает шерсть и, рухнув на землю, притирается боками, сбивая пламя. Он едва не сбивает Чонгука с ног. Волчьи глаза задерживаются на альфе лишь на миг, тонкие зрачки трепещут и сужаются в тонкую линию. В следующий миг зверь отшатывается и мечется прочь, загребая лапами землю и мелкие камни. Юнги вновь оказывается позади и, обхватив Чонгука поперек груди, рывком оттягивает назад. Чонгук неверяще смотрит вперед, туда, где темная фигура крупными прыжками прорывается сквозь толпу, натыкаясь на колья и заборы, собирая боками тычки и удары обезумевших от чистого первобытного страха альф. — Эй, эй, тшш, он узнал, узнал, — частит Юнги, хлопая Чонгука ладонями по щекам. — Узнал. Испугался. Просто испугался. Шум толпы гудит в ушах, словно набат. Впереди, в отсветах рыжего пламени, тонет темный силуэт. Где-то вдали вновь звучит протяжный жалобный вой, не принадлежащий ни зверю, ни человеку. Чонгук стоит ровно еще несколько мгновений. Его дыхание рваное, руки стиснуты в кулаки. Он все еще смотрит в сторону леса. — Чудовище среди нас! — вскрикивает Пак Ёнджун в опасной близости от Чонгука. — Это ты привел его в наши дома. Слова звучат, как пощечина. Чонгук медленно поворачивает голову. Его взгляд — чернильный омут, глубокое озеро, населенное кровожадными тварями. — Что ты сделал? — хрипло выдыхает он. Ёнджун делает шаг назад, но тут же выпрямляется, дерзко ухмыляясь. Он здесь главный, он не позволит какому-то сопляку сиротке унижать его перед всей деревней. — Это из-за тебя жители поселения подверглись опасности. Ты его укрывал. Ты его защищал! Ты знал, что он за монстр! Чонгук шумно тянет носом воздух и бросается вперед, сбивая старосту с ног. Валит на землю и тут же придавливает сверху, нанося несколько крепких ударов сразу же до того, как успеют оттащить. — Он. Не. Чудовище. Он. Мой. Омега. Ёнджун крепко упирается в плечи младшего и давит, силясь перекатиться, но тот не поддается. Альфы, что стояли в стороне, запоздало бросаются разнимать драку. Один хватает Чонгука за грудки, другой — за локоть. Он вырывается, как раненый зверь. Не слышит и не видит никого, кроме человека, посмевшего сотворить подобное с Тэхёном. В том, что староста сделал что-то, он даже не сомневался. Юнги кричит и призывает людей к спокойствию, но никто не готов его сейчас слушать. Крепкие альфы набрасываются со всех сторон, и спустя время им удается стянуть Чонгуку руки за спиной. — Чонгук околдован, — громко объявляет староста, кряхтя поднимаясь на ноги и утирая кровь с разбитого лица. — Тело и разум его требуют уединения. И исцеляющей голодовки. — Ложь и клевета! — вклинивается лекарь, меча молнии взглядом. — Будь честен со своими людьми, Пак Ёнджун! Староста одаривает Юнги усталым взглядом. Толпа переводит взгляды с одного альфы на другого, не решаясь, кому поверить. — Если уж кто и способен отличить колдовство, так это я! Но тут нет никакого заклятия, — продолжает лекарь. — Лишь гнев и защита. Вы все правы, страшась волка, но и Чонгук прав, защищаясь. Тэхён никому не причинил никакого вреда за столько недель в поселении, и сейчас, имея возможность напасть, он предпочел отступить. Я предлагаю созвать собрание и вынести единое решение! Чонгук тяжело дышит, стиснутые кулаки дрожат и белеют от напряжения. Он все еще пытается вывернуться, но уже не так яростно. — Ты называешь это защитой?! — рявкает староста, не сдерживая злобу. — Он бросился на меня, как дикарь! Он пособничал монстру, который посмел нарушить спокойствие священной Ночи! Что прикажешь делать теперь со всем этим, и как исправлять судьбу молодых людей, лишившихся обряда из-за этого нападения? Чонгук дергается, но альфы с трудом удерживают его на месте. — Мы не знаем, с чем имеем дело, — с нажимом произносит лекарь, наконец, заставляя толпу притихнуть. — Чонгук не знал ничего о сущности Тэхёна. — И ты называешь это отродье по имени! — фыркает Ёнджун. Тут Чонгук рывком отталкивает от себя мужчин и вновь толкает старосту, лбом ударяя того в нос. Слышится хруст и влажное хлюпанье. — Замолчи, — шипит Чон, надсадно дыша. — Немедленно замолчи. Ёнджун опирается плечом о забор и задирает голову. — Ты знал, не мог не знать, — хлюпает кровью он. — Заприте его, он лишился рассудка. И, Юнги, — он бросает в сторону лекаря снисходительный взгляд. — Лишь из уважения к тебе. Мы созовем суд!