Поверье диких трав

Пак Чимин был первым и единственным сыном своего отца. Чонгук хорошо помнил, каким тот был в детстве. Хрупкий и тихий, вечно ни на что не получающий дозволения от Ёнджуна, он никогда не ходил с остальными ребятами на речку или же в лес на сбор ягод, не любил игры и шумные посиделки, когда юные альфы и омеги разводили костер и могли сидеть перед ним до самого рассвета, рассказывая истории или вспоминая песни. Такие вечера всегда проходили очень душевно. Пламенные отблески костра дарили чувство защищенности и уюта в любую, даже самую густую, безлунную ночь. Ничего страшного не могло произойти, пока ты находишься в освещенном пространстве возле огня. С малых лет жители деревни были приобщены к работе, особенно в летнее время днем не находилось свободной минутки, и оттого лишь более ценными были такие поздние посиделки. Время переходило на медленный шаг, а пространство вокруг становилось призрачным и зыбким, особенно если кто-то начинал рассказывать страшные сказки. Молодые люди такие сказки особенно любили. Про лесных духов, живущих в телах деревьев, или каменных монстров, спящих днем, но просыпающихся по ночам. Про умеющих менять положение троп смотрителей леса. На самом деле, все эти существа не считались злыми, они были созданы лишь для пользы и сохранения порядка, однако юноши всегда были любителями пощекотать нервы, зная, что возвращаться домой по темноте потом будет особенно страшно. Чонгук редко, но все же бывал на таких посиделках. Он попросту не был увлечен подобным, однако Чимин… Чимин казался напуганным. Он не был тем мальчиком, который будет в восторге от нового пересказа выученной уже наизусть байки, которой просто поменяли конец. Он никогда не отлынивал от работы дома или же в поле, чтобы поскорее присоединиться к ребятам в их играх и развлечениях. С возрастом он почти не изменился. Все такой же неприметный, вечно стоящий позади рослой жилистой фигуры отца. Тень Пак Ёнджуна ложилась на омегу густым покровом, сквозь который ничего невозможно было разглядеть. Теперь Чонгук видит его перед собой четко и явственно, но и силуэт старосты дорисовывается между ними скорее мысленно, как нечто неотделимое, неотъемлемое. Чимин сидит на лавке, подобравшись и поджавшись, и с трудом подбирает слова, пусть и сам пришел к пленнику. Чонгук его не торопит, однако сама его поза выглядит выжидательной. Он скрестил руки на груди и чуть склонил голову к плечу, отсветы скудного огонька роняют на его изможденное волнениями лицо густые тени, подчеркивая пугающий блеск прищуренных глаз. Скоро рассвет, мужчины еще не вернулись из леса. У Чонгука нет никаких вестей о Тэхёне, и уж точно Чимин пришел сюда не за тем, чтобы рассказать нечто хорошее. Между альфой и омегой несколько шагов расстояния и густая, крепко сбитая тишина. Чимин пытался объяснить цель своего визита, но стал безбожно заикаться, а после горько заплакал. Чонгуку ничего не оставалось, кроме как усадить его на лавку и терпеливо ждать, когда же омега созреет. — Мой отец не считает наш поступок дурным, — наконец произносит омега ломким голосом. Чонгук вздрагивает от этого звука, так долго царила тишина. — Я должен тебя предупредить. Он не раскаивается. Скорее даже… он-н ни перед чем не остановится, чтобы скрыть последствия. Альфе хочется встрять и потребовать не тянуть время, но он себя отдергивает. Пусть Чимин говорит все, что считает нужным, раз уж явился сам. — Известно много историй про детей леса, — продолжает омега, его тон становится более отстраненным и повествующим. Он мечется взглядом к окошку, подмечая рассветное зарево и прикидывая, вероятно, когда вернется отец. — Многие из них ты знаешь лучше меня. Сказки про кровожадных волков, крадущихся в ночи к домам беззащитных селян, или другие, добрые сказки про ночных хранителей, верных и гордых, которые могут превращаться в людей и разговаривать человеческим языком… не все из них верны, не каждый отважен и силен, как рисуют легенды. Но ты так бросался на защиту этого волчонка. Скажи, Чонгук. Ты думал о том, кем в большей степени является такое существо — зверем, или же человеком? — Не думал, — Чонгук отвечает сразу. — Надо же, — омега рассеянно переводит взгляд себе под ноги. — Что же, о том, как именно они такими появляются, ты тоже не знаешь? В легендах и сказках нет ответов на такие вопросы… — …есть такая легенда, — встревает альфа, цепляя голосом краешек чужой фразы. — Про волчицу, которая бродит по лесу в человечьем обличии — это ведь и значит, что она оборотень. И у нее есть сын. Она его ищет. Он тоже наверняка обладает подобной силой. — Что, если нет? — резко спрашивает омега. Мгновение назад он был зажат и скован, теперь же, вскинув взгляд, буравил альфу жгучими, залитыми мраком глазами. Мотнув головой, Чимин прищуривается. Чонгук явственно ощущает во всем его облике какую-то перемену. — Сын волчицы и человека, да… Хорошо, что ты знаешь эту легенду. Только она очень грустная. Мне всегда было непонятно, зачем детям рассказывают грустные сказки вместо веселых и добрых. Если ты уже впустил волка в свой дом. Пустил к очагу и к постели. Что тогда? Останутся ли на полу алые волчьи следы? Скрипнут ли половицы за твоей спиной, оповещая о чужом присутствии? Едва ли. Все же из иных материй сотканы дети леса. Время не сглаживает углы и ничего никогда не забывает. Витки правдивых историй покрываются пылью и начинают казаться легендами. Поверьями. Потом сказками. Ненависть не рождается из ниоткуда. Она взращивается поколениями. Временем и усердием. Против всего чужого и неизведанного сплетаются обереги, металлические капканы охраняют людские границы, ровно как и растравленные псы всегда готовы сорваться с цепей — знают, что нет ничего сильнее количества. — Чимин, не тяни, — Чонгук тоже мрачнеет и подбирается. То, как откровенно омега тянет время, заставляет его нервно сжимать и разжимать кулаки. Пак грустно усмехается, его взгляд подергивается пеленой и кажется, что он вот-вот вновь заплачет, но нет. Сдерживается. Он говорит: — Оборотнем не обязательно нужно родиться, Чонгук. Как и не обязательно, что от оборотня будет рожден подобный ему. Суть матери отразится в потомстве. Потому я опять спрошу у тебя — как ты считаешь, Чонгук, чьей сути в перевертыше больше — звериной, или же человечьей? — Разве не значит, что в оборотне и того и того поровну? — Если ребенок родится таким, то да, будет поровну, — кивает Чимин. — Человек и зверь всегда будут между собой в балансе. Такие оборотни сами могут решать, когда изменить свой облик, и силы в них заведомо будет больше. Но ведь человека можно проклясть. Ты наверняка о таком и не слышал. Это очень плохое колдовство. Не всякий шаман решится забрать чужого волка и подселить его к человечьей душе, чтобы они разделили одно тело и одно сердце. Чонгук неотрывно смотрит на омегу, пока тот, нервно растирая ладошки, мечется взглядом по каморке, вновь теряя всю мгновениями ранее обретенную уверенность. Смирившись с тем, что, раз уж начал, говорить придется до конца, он словно бы стал спокойнее, и вместе с тем во взгляде появилась тихая обреченность. — Но если даже найдется такой шаман, для человека это тоже большой риск. А если уж и шаман дал свое согласие, и человек остался в живых, ходить ему с таким проклятьем всю свою земную жизнь, потому как сотворить такое можно только с ребенком, пока его душа, как и тело, еще не окрепли. Когда ребенок рождается, у него еще нет костей. Он хрупок, и душа его пластична, как патока. Но когда он станет взрослым, волчонок тоже превратится из щенка в грозного хищника, и сражение между волчьим и человеческим началом будет самой сутью такого проклятия, — Чимин понуро качает головой. — Никогда не поладит волк с чужим человеком. Никогда не сможет один другого себе подчинить. Стоит Чимину замолчать, как вдали звучит протяжный волчий вой, и оба дергаются, переглядываясь. Чонгук отчего-то точно знает, что этот звук издал не Тэхён, и все равно что-то неуловимо-тягучее наполняет грудную клетку после слов омеги. Что-то отдаленно напоминающее густую тревогу, только тяжелее и горше. Словно ожидание худшего и неумолимый страх перед неизведанным. — Такой оборотень может прожить очень долго в форме человека и забыть о существовании своего волка, как о страшном сне. Или, напротив, он может случайно застрять в животном обличии, и лишь благоприятное стечение обстоятельств окажется в силах вырвать его из непрекращающейся череды дней в шкуре лесного зверя. Когда внешние силы вмешиваются в ход вещей, всегда появляются ограничения. Всегда в дело вступают силы, которые невозможно контролировать и предугадывать, — Чимин крепко обхватывает себя за плечи и весь сжимается под чужим взглядом, инстинктивно теснится спиной к стене. Альфа перед ним молчит, прикрыв глаза и сжимая плотно челюсти. — Ты, должно быть, уже догадываешься о том, к чему я все это говорю. И по тому, что я до сих пор жив, могу сделать вывод — ты ждешь окончания моего рассказа. Чтож, я уже достаточно заставил тебя ждать, больше не стану. Когда я был неразумным младенцем, они забрали ребенка, оставшегося сиротой, и отдали ему моего волчка. Ни одна из страшных историй, услышанных у костра в детстве, не вселяла такого стойкого осознания собственной беспомощности перед силами, подвластными лесу и его колдунам. Живя рядом с этим омегой и с малых лет зная его как робкого и болезненного, невинного сына старосты, Чонгук не мог и помыслить, не мог и не хотел верить, что такая тайна могла прятаться у него в груди. Может, Чонгук все понял не так, и Чимин сейчас все объяснит. — Объясни, — хрипло вторит своим мыслям альфа. — Историю про волчицу тебе ведь Юнги рассказал? — хрупко спрашивает Чимин. Глаза у него вновь влажные, но он точно знает, время для собственных слез уже прошло. — Его обучал достойный лекарь, так отец говорил, но все же не шаман. Зато сам этот учитель удостоился чести получить свои знания от шамана. Эту легенду также он и поведал. Рассказал, как горько плакала мать волчица, отлученная от своего ребенка, и как неустанно кричала потом, не найдя его ни в лесу, ни в человеческих деревнях, — Чимин грустно улыбается, словно знание чужой тоски по утраченному способно его утешить. — Все потому, что даже зверь не способен опознать запах отнятого щенка. Все потому, что тот шаман откликнулся на зов моего отца, и из уважения к старейшине взял на душу большой грех. Вернее, нет, — Чонгук от его слов дергается, хочется больше уже ничего не слушать, но омега не просто так начал издалека. Он должен все рассказать. — Причина, по которой шаман согласился проклясть невинное дитя, мне неизвестна. Я поведал тебе лишь о том, в чем уверен сам. Мой отец согрешил и не хотел воспитывать волка. Не хотел для себя такого сокрушительного позора. Всего, чем обладал от рождения, всего, что делало меня живым и сильным, в тот день я лишился. Вот она, оказывается, откуда. Эта безжалостная и непримиримая тоска. Эта уязвленная, гордая натура существа, наделенного силой по праву рождения, но лишенного ее в угоду чужой гордыне. Непреложный закон силы и власти. Непримиримая изобретательность, кровожадность в угоду воспаленному эгоизму. Зверю не место в человеческом доме. Человеку не место в лесу. Чонгук сухо сглатывает и избегает смотреть на вжавшегося в стену омегу. И все же он должен спросить. — Вы… сделали это… с ребенком? — Я тоже был ребенком, — с нотками обреченности выдавливает Чимин, в нем смешались вина и упрямое чувство утраты, и Чонгук отворачивается, шумно втягивая воздух. Чонгук замирает. Затем делает резкий, судорожный шаг вперед. Чимин дергается, резко уходит в угол и, упершись лбом в холодную стену, закрывает голову руками. Ждет, он всегда ждет удара. Невольно вспоминается, каким он был все время. Невольно можно представить, каким бы мог быть, не возжелай отец над ним жестокого и неумолимого контроля. Отшатнувшись, Чонгук сжимает кулаки, дыша хрипло и прерывисто. Он старается удержать свой гнев внутри. — Но ты… ты ведь мог что-то… — мотает головой из стороны в сторону, словно можно было бы так просто стряхнуть все те картины, что поселились в воображении и прорастают все глубже кривыми, жесткими корнями. Два младенца. Смрад и дым от курящихся трав. Ритуальные обереги и теплая кровь, бегущая прямо в огонь. Чонгук никогда в своей жизни не видел шамана, но представлял его теперь не добрым и всемогущим, как в детстве, а безжалостным монстром. Зелья шамана не бывают вкусными, Тэхён, должно быть, захлебывался и громко кричал, давясь горьким взваром, пока над ним читали заклятья и чертили волшебные знаки. Его проклинали, но он ведь ни в чем не виноват. Его прокляли, а он ведь мог даже не знать об этом. Прямо сейчас Чонгук вспоминает все, что когда-либо говорил ему Тэхён. Все его робкие взгляды и глухая, неизмеримая тоска в глубине янтарных глаз. Он всегда думал о том, что не достоин любви, но все, что он когда-либо делал, это остался беззащитным в младенчестве. Судьба и правда обошлась с ним жестоко. Все тело Чонгука подёргивается, точно судорогой. Резко двинувшись вбок, он сметает со стола стоящие там предметы, дыша тяжело и надсадно. Грудь ходит ходуном, ноздри широко раздуваются, он с трудом контролирует свое тело. — Ничего я не мог! — всхлипнув, Чимин все же не справляется с тем, чтобы сдержать новый поток своих слез. Сквозь бурлящий поток он повысил голос, словно можно было бы криком донести свою истину и сделать ее абсолютной: — Я нашел Тэхёна однажды совсем близко к реке, он был в человеческой форме и очень грязный, он был голоден и напуган. Я даже не понял, кто это, я ничего не знал про тот обряд, я схватил его за руку и повел домой, надеялся, что отец похвалит меня за помощь ребенку, пусть даже он и незнакомец! Но отец не был рад! Он был очень зол, он запер меня в подвале, а Тэхёну причинил много боли, прежде чем я услышал волчье рычание… Чонгук порывается броситься прочь прямо сейчас, безоружный и объявленный в деревне безумцем, лишь бы перестать слышать собственные мысли и на обратной стороне собственных век видеть подтверждение жестокости всего человечьего рода. — Отец сказал, что спас меня от участи быть безумцем и монстром, что все это ради меня! С тех пор я не мог даже помыслить о том, чтобы вмешиваться в его судьбу еще больше!

Громко расхохотавшись, Чонгук переворачивает стол, а затем и лавку, шумом пугая омегу еще больше. Тот захлебывается в слезах, признает вину и сам вновь ее отрицает, альфа не может на него смотреть. Он не может дышать — отвращение, жалость и ярость сплетаются в тугой узел, затягивающийся с каждым вдохом все плотнее и плотнее. Лицо Чимина, искаженное рыданиями и раскаянием, тонет в размытой пелене. Чонгук пятится. Натыкается на край опрокинутого стола, наступает на осколки чашки, задевает плечом косяк. Дверь скрипит петлями, и на этот звук Чимин резко оборачивается. Полными ужаса и отрицания глазами он смотрит, как пленник в доме его отца спиной выходит за порог. Воздух снаружи вязкий и тяжелый. Гарь затушенных раньше времени праздничных костров въедается в ноздри, липнет к коже и волосам. Чонгук делает еще шаг, за ним второй. Чимин кричит ему вслед: — Стой! Он за это меня… Чонгук не оборачивается. Перебегая несколько пустых дворов, он жадно озирается, ища взглядом отблески факелов. Слова Юнги о сдержанности и благоразумии отходят на второй план. Чонгук не знает, встретит ли сейчас на своем пути Пак Ёнджуна, но знает точно то, что, если встретит, убьет.

***

— Чонгук, — Юнги влетает в дом, шумно дыша. — Ранил Ёнджуна и еще нескольких альф, которые пытались его остановить. Дедушка Чон от неожиданности ахает и приседает на лавку, схлопнув ладони. Тэхён на печи, глухо заворчав, поднимает оскаленную морду. — Тише ты, окаянный, — машет на него полотенцем дедушка Чон и обращается к лекарю: — Когда? Как?.. — Ночью еще. Дверь ему Чимин отпер, он накинулся на Ёнджуна с топором, с трудом оттащили. Прижав уши плотно к голове, волк мягко спрыгнул с возвышения и боднул Юнги в бедро. — Мы не можем сейчас пойти вместе, — откликнулся тот задумчиво. — Сейчас уже светло. И, что хуже, тебя не нашли на охоте и если до его побега можно было подумать, что ты ушел далеко и прекратить поиски, то сейчас… сейчас Ёнджун намерен продолжать. Чонгук серьезно повредил его руку, он зол и полон желания найти тебя как можно скорее. — Где он сейчас? — Его держат в подвале, — приложив несколько пальцев к губам, Юнги нахмурился. — Так как он не знает, что Тэхён тут, не думаю, что в ближайшее время его смогут успокоить. Но, — вздернув в верх указательный палец, Юнги выразительно посмотрел на Тэхёна. — К нему я сейчас не пойду. Слишком рискованно. И ты, мохнатый паршивец, тоже никуда не пойдешь. А то так и будем ходить друг за другом по кругу. Ты останешься тут, с дедушкой Чоном. — Ага, останется, скажешь тоже, — фыркает дедушка Чон, кивая на то, как нервно зверь перетаптывает лапы, нервничает, все порываясь схватить зубами собственный хвост. — Тихо сидел, потому что думал, что и Чонгук в порядке. А сейчас поди удержи в доме дикого волка. Вздохнув, Юнги прикрыл глаза и пошуршал губами, размышляя. — В любом случае ему придется предстать перед судом, если он хочет сохранить доброе имя и дальше жить в этой деревне, — скосив взгляд на скалящегося Тэхёна, лекарь фыркает. — Ну или вместе в лесу под елкой поселитесь. Тебе же не привыкать. Волк щерит клыки и беззлобно ворчит, крутясь на месте. — Теперь, когда он нанес другому человеку такие серьезные повреждения, дело обстоит значительно хуже… — Объясниться перед людьми всегда можно, — знающе покивал дедушка Чон. — Да и не первостепенное это дело. Нет на Тэхёне никакого греха, и вины никакой. Думаю, много кто в деревне тоже будет такого мнения, когда выслушают все объяснения. Ты посмотри, посмотри! Тэтэ, мальчик, прошу, покажи Юнги тоже… он лекарь ведь. Нехотя зверь тыкается лекарю мордой в ладонь, а затем, чуть отклонившись, разевает пасть. — Это…тебя ловили? — ошарашенно уточняет альфа, наклоняясь ближе и принимаясь изучать пустоты на месте трех клыков. Зверь с клацаньем захлопывает пасть и быстро-быстро мотает головой. — Сам посуди, как сложно ему было выжить в лесу с такими зубками-то, — продолжает дедушка Чон. — И разве ж были у нас случаи в последнее время, чтоб зверь человека задрал? Объясниться успеется, вот я к чему. Сейчас надо, чтобы они, наконец, друг друга нашли. Смотри на него, Юнги-я, извелся весь! Ц, не дело это! — Что сделаешь теперь, я ведь ему оставил все наставления. Если бы он тихонько сидел… — А я вот знаю, что сделать надо, но, — резко взглянув на волка, дедушка Чон покачал головой. — Нужно будет все равно дождаться ночи. Так безопаснее. И ты мне поможешь. Юнги с сомнением прищуривается, но, впервые видя старичка таким решительным, понуро кивает.

***

Много лет назад по лесу скиталась волчица. Обманом человек отнял у неё новорождённое дитя, сбил его запах, скрыл в своём доме и никому не показывал, опасаясь, что даже невнимательным взглядом меж волчонком и человеком найдутся отличия. Отцовская любовь к младенцу была ничуть не слабее любви матери. Денно и нощно он ухаживал за ребёнком со всей заботой, на которую был способен, и даже получая царапины и укусы не был готов отвернуться от такого родства. Однако разум его был занят размышлениями. Стыд и гордыня, отчаянный эгоизм перекликались в нем сотней оттенков, одним из которых был также панический страх. Все люди, живущие возле лесов, знают правила. Всякий раз, слыша снаружи тоскливый протяжный зов, запирая на ночь засовы и замки, он знал, он слышал лёгкую поступь и знакомое дыханье волчицы совсем рядом. Когда однажды ночью она осмелела настолько, что поскребла лапой дверь, мужчина вышел наружу с оружием и прогнал зверя. Тем же утром, как только схлынула тьма, он вышел из дома с увесистым сопящим свертком на перевес. Он навесил на себя множество сильных узлов и оберегов, и всякий раз вздрагивал на шум, проходя через лес. Он молился и наговаривал, чтобы младенец у него на руках вдруг не заплакал. Шаман встретил его хмуро. — Уходи, нет у меня ничего для тебя, — сказал он, не став и слушать. Этот шаман давно отошёл от дел и вёл жизнь аскета, далёкого от людских проблем. Его жилище и одежды были смастерены полностью из даров леса. Получив отказ, человек упал на колени и долго молил о помощи, причитая, что лучше оборвет обе жизни, свою и ребёнка, но не станет жить с таким грузом на плечах. — Верни тому, у кого забрал, — таков был ответ. Но человек был непреклонен. Сколь сильна была его любовь к сыну-человеку, столь невыносима была ненависть к его волку. — Он уже принимал обличье зверя? — спросил потом шаман, отодвинув ткани и смотря на красивое, светлое лицо младенца омежки. — Нет. — Ты должен нести это бремя, альфа. — Волчица обманула меня! Она скрыла свою суть, до той поры, пока дитя не появилось на свет, я не знал ничего о её проклятой природе! — На ней нет проклятья, — серьёзно возразил шаман. — И дитя твоё чисто. Он таким рождён. Отняв волка, ты отнимешь часть его жизни. Его животная сила и доблесть. Твой сын, рождённый под доброй луной, лишится своих благословений. Что скажешь на это, альфа? — Пусть будет так. Шаман долго молчал, глядя на человека перед собой. — Любовью ты называешь обратное ей, альфа, — он протянул руку и провёл сухими пальцами по щеке младенца. Ребёнок не проснулся, лишь чуть приоткрыл губы, чувствуя древнюю силу и откликаясь на зов. — Пусть так, — повторил человек, стиснув зубы. — Пусть живёт как человек. Ходит протоптанными тропами, носит одежду, строит дом, имеет мужа, детей… Хочу для него человеческую судьбу. Без зверя. Шаман кивнул. Понимание и горечь жили в этом движении. Он выпрямился, прошёл внутрь хижины и вернулся с крошечным, грубо вырезанным оберегом в форме полумесяца. — Привяжи это к его шее. Пусть носит. Должен носить даже после того, как волк навсегда покинет его. Но ты должен знать. Обратной дороги не будет. — Пусть будет так, — в очередной раз произнёс отец. — Есть один способ, — наконец сказал шаман то, чего от него ждали. — Но ты не уйдёшь отсюда невинным. Человек не ответил. Он ждал. Шаман достал из-за пазухи мешочек из серой оленьей кожи и развернул его. Внутри лежали травы, обугленные фрагменты кости и нечто, что на первый взгляд казалось засохшей косточкой, но под взглядом внимательного глаза угадывалась вытянутая, сморщенная форма — детский зуб. — Есть ритуал — древний, почти забытый. Им пользовались, когда хотели спасти человеческую душу от звериного гнева. Мы не усыпим зверя в твоём сыне. Мы переселим его. Человек стиснул челюсти. Сердце колотилось, но он не отвёл взгляда. — Примем его суть, дикий дух, и вложим в другого младенца — того, кто сам остался без имени и будущего. Сироту. Тело без судьбы, душу без корней. Чаша, в которую можно налить то, что ты отверг. — Что с ним будет? — Он выживет, если будет силён. Вот только таким, как твой сын, ему вовек не стать. Молчание повисло между ними. Только треск костра и ветер, крадущийся сквозь сухие ветви. Мужчина долго смотрел в огонь, затем кивнул. — Сделай это. Отдай волка другому, — с этими словами он бережно передал шаману своего сына. — Но с тебя плата. Ты должен отказаться от любой власти над той душой, что примет зверя. Она не будет ни твоим оружием, ни тенью, ни слугой. Даже если она вернётся к тебе однажды — ты не вправе будешь ни звать её по имени, ни претендовать на её путь. — Я согласен. — Тогда ты дашь ей новое имя, — произнёс шаман. — Тэхён, — прошептал человек после недолгого молчания. Шаман кивнул. И в тот час, в самую глухую полночь, под деревьями, отбрасывающими рваные тени, договор был скреплен кровью альфы и лесного колдуна.

***

Мотнув пушистым хвостом, тень отделяется от избы и теряется в глухой черноте безлунной ночи. Там, где она проходит, не лают псы, и ничто не выдает чужого присутствия. Юнги специально натер зверю запаховые железы особой пастой, а лапы омыл отваром, любую гончую сбивающим со следа. Даже сам волк в процессе мотал мордой и глухо порыкивал, но клык не щерил. Не время для капризов. Легкой трусцой он пробежал до околицы последнего дома и сорвался на бег, чуть припадая на одну дурно зажившую заднюю лапу, но все равно стараясь держать приличную скорость. И только оказавшись в лесу, пробежав еще немного и удостоверившись, что никакого шума в деревне нет, задрал морду к небу и переливчато, безнадежно влюбленно завыл. Порыв ветра донёс с запада знакомый, пряный запах — слабый, едва различимый. Зверь вздрогнул всем телом, втянул воздух глубже и зарычал почти облегчённо. Вдохнув ещё раз, волк резко свернул с тропы, пробираясь между кустарников и поваленных ветвей. Лапы скользили по влажной земле, боль в задней лапе глушилась настойчивым желанием добраться, наконец, увидеть своими глазами, жив ли он, цел ли. Чонгук так рисковал. Староста мог быть более жестоким. Мог нанести серьёзный вред или же в пылу стычки лишить жизни, позже объяснив все и выставив себя в лучшем свете. Запах вёл вдоль ручья, и, понюхав камни у воды, зверь понял — Чонгук долго сидел здесь, прячась, пережидая. Он невольно замедлился, нос почти касался земли. Пробравшись вверх по склону, туда, где в разломе меж пород было небольшое, скрытое от невнимательных глаз углубление, волк замер перед зарослями черёмухи. Заворчав, он потоптался немного, не решаясь, не веря, что действительно чувствует. Этот запах. Он ведь не ошибается. Нет. Нет-нет. Нельзя ошибаться. Изнутри донесся едва уловимый даже чутким слухом шорох, мягкий пружинистый шаг. Тэхён повёл ушами и нетерпеливо дёрнулся вперёд. В следующее мгновение он уже уткнулся мордой в ладонь, пахнущую родным домом, и замер, позволяя рукам Чонгука медленно и так же восторженно-неверяще приласкать лоснящуюся шерсть. Альфа опустился на колени, не отрываясь взглядом от золотистых глаз напротив. Пальцы чуть дрожали, скользили вдоль шеи, за ушами, по холке, зарывались в тёплый мех и поглаживали, дикий зверь в этих руках ничего не мог другого, кроме как стоять, блаженно зажмурившись. — Прости, — выдохнул Чонгук, срываясь на шёпот. — Я должен был… но я не мог… Я… Слова вязли в горле. Сердце Тэхёна билось быстро и заполошно. Не верилось. Всё после той ночи стало ценным, любое касание и мимолетный взгляд. Всё то, что он со временем стал принимать как данность, у него вновь отняли, показав ценность. Принюхавшись и уловив от альфы запах крови, он всего его тщательно обнюхал, убеждаясь, что то лишь ссадины после драки и небольшие царапины, и глухо недовольно зарокотал. Замолчи. А затем: Ты в порядке. Какое облегчение. Чонгук прикусил губу, ощутив, как в носу предательски защекотало. Он провёл пальцами по тёплой морде. — Ты думал, я испугаюсь? — спросил Чонгук негромко. — Что отвернусь от тебя, когда узнаю? Я должен был признаться во всем сам. Его утомлённый тёмный взгляд скрылся ресницами, прячась от прямого взгляда альфы. — Мой особенный, — прошептал тот, наклоняясь ближе. — Мой храбрый волчок. Всё теперь вижу, все помню… Зимой ты приходил ко мне, оставлял у крыльца мясо, ты выходил мне навстречу из зимнего леса, Тэхён, ты… Мне так жаль, что ты узнал таким образом. Пальцы несмело легли на загривок, сдвинулись к уху мягкой, незатейливой лаской. Зверь ответил шумным частым дыханием, прижавшись мордой плотно к рукам альфы. Дыша его кожей, запахом, который узнал и нашёл среди сотни прочих, и лишь в этот момент Тэхён был своему волку искренне благодарен. — В Ночь Забвения я был полон намерения вымаливать у тебя право на ухаживание, — торопливо произнёс Чонгук, ловя янтарный взгляд, жадно вглядываясь в их топкую, сладкую глубину. — С той ночи ничего во мне не изменилось, ни на мгновение я не жалел о своём желании прижать тебя к себе, Тэхён. Узнав твоего волка, я был рад, рад, понимаешь, мм, чувство такое, словно передо мной открыли дверь, а за ней мой дом, тепло и очаг, — голос альфы подрагивал от волнения и той гаммы чувств, которые он переживал. — Всё обрело смысл. Мне нужен ты любой. Целый. Где-то над их головами с ветки вспорхнул филин. Тэхён завозился и низко склонил морду, прикрыв глаза. Он чувствовал, как медленно отступает напряжение, и вместе с ним затаенный, никак не желающий покидать страх показаться чужим, ненужным, кровожадным и диким монстром. — Ты никогда не был чудовищем для меня, — продолжил Чонгук, словно прочитав его мысли. — Никогда. Я чувствовал… тянуло к тебе, будто сердце знало то, чего не знал разум. Это пройдёт. — Нет, нет, — взгляд альфы тут же переменился, в нем вспыхнула паника. — О чем ты? Я доставляю тебе беспокойства. Чонгук торопливо обхватил шею зверя, боясь, что тот исчезнет прямо сейчас. — Тэхён, посмотри на меня, Тэ, волчок, мой волчок, взгляни… Тебе не придётся проходить через этот унизительный суд. У людей так много глупых правил. — Нет, Тэ, послушай меня, прости, я оказался слеп и глуп, я не узнал тебя сразу и позволил причинить тебе вред! Моё беспокойство лишь в том, что не был рядом, когда тебе было страшно. Не защитил, они смотрели на тебя, они пугали тебя, мой волчок, я клянусь, Тэхён, что больше не позволю тебе быть одиноким! Просто знай, что тебе не нужно больше бежать от толпы, просто встань за меня, я клянусь, нет в этом мире для меня большего счастья. Чонгук опустил голову, обхватив ладонями волчью морду и касаясь её лбом. Вывернувшись, волк мотнул головой, а затем, чуть подавшись вперёд, размашисто лизнул Чонгука в нос. Дом. — Прошу тебя… — в исступлении повторил альфа, смотря на зверя глазами, полными тоски. — Скажи, что доверишь мне себя. Шумно выдохнув, зверь вдруг замер, затем задрожал. Сперва изменились пальцы. Из крепких когтей они превратились в тонкие, гибкие кисти, нежно коснувшиеся кожи Чонгука. Шерсть исчезала, оставляя гладкую кожу, чуть влажную от дыхания и напряжения. Сквозь лёгкий туман дыхания проступали знакомые черты, красивый разрез глаз и тёмные кудри, стекающие по спине до лопаток. В янтарных глазах непримиримым потоком билась текучая всеобъемлющая нежность, и губы тихо прошептали: — Я твой.

Тэхён сидел на прохладной земле полностью обнаженный, ладонями прикрыв грудь и пах. — И-извини, — опустив голову, он избегал смотреть Чонгуку в глаза. — Я не способен контролировать оборот. Чонгук молча приподнялся, затем через голову стащил свою рубаху и натянул на омегу. — Иди сюда, — мягко произнёс он, раскрывая объятия, как только омега почувствовал себя вновь спокойно. Он тихонько подался вперёд, прислоняясь щекой к тёплой коже на груди альфы и чувствуя, как тяжёлые тёплые руки ложатся на спину, прижимая ближе. Тёплый запах согретых солнцем трав окутал обоих, так пах омега, когда был спокоен и чувствовал себя в безопасности. — К утру нам нужно вернуться на свои места, — тихо пробормотал Тэхён. — Юнги надеялся, что ты его послушаешь. Всё это время я прятался в его доме, дедушка Чон помог мне. Облегчённо выдохнув, Чонгук покрыл затылок омеги множеством мягких поцелуев. — Какое облегчение. Я так боялся, что охота тебя достанет. Чимин пришёл ко мне, — на этих словах Тэхён ощутимо напрягся и чуть отстранился, испуганно заглядывая в глаза альфе. — Тише, тише. Он признался в содеянном. Если нам повезёт, и он повторит то же самое на суде, мы сможем объясниться перед народом и рассчитывать на понимание. — Он не повторит, — покачал головой Тэхён. — Он сказал это лишь из милости. Но даже если Чимин будет так добр к нам, его отец вовек не покроет свое имя позором. Чонгук прикрыл глаза, вплетая пальцы в густые тёмные кудри, перебирая отросшие пряди. — Не страшно, — прошептал он. — Не думай сейчас о дурном. Не все люди жестоки. — Твои родные очень добры ко мне. — Они теперь и тебе родные, волчок, — с улыбкой произносит альфа. — Всё сложится хорошо, вот увидишь. Тэхён ещё крепче прижался к Чонгуку, уткнувшись носом в изгиб его шеи. Он дышал шумно и жарко, от этого трепетного касания по коже альфы расходились мурашки. Омега чуть отстранился, чтобы заглянуть ему в лицо. В его глазах всё ещё дрожала тревога, но под ней мерцала слабая, осторожная надежда. — А если я снова… если я не смогу сдержаться? Вернее, так будет всегда. Мой волк мне не подчиняется. Что, если они все равно погонят меня прочь? — Тогда мы уйдём вместе, — просто сказал Чонгук. — Куда угодно. В горы. В лес. К равнинным кочевникам. Я не позволю никому причинить тебе вред. Альфа прижал лоб омеги к своему, нежно смотря из-под бровей. — Ты мой дар леса. Я первый тебя нашёл и никому не отдам. Губы омеги дрогнули, но он всё же сумел выдохнуть, почти не слышно: — Я боялся, что ты… Что я, что всё это… лишь сон, который я себе придумал. Чонгук мягко коснулся его щеки тыльной стороной ладони, с невыразимой нежностью погладил медовую кожу, с отдельной болью в груди отмечая каждый шрам и рубец. — Я докажу тебе наяву, что ты достоин всего самого доброго, что может дать этот мир. Он наклонился, коснувшись губ Тэхёна почти невесомым, трепетным поцелуем. Чонгук коснулся губ Тэхёна с такой бережностью, словно боялся разрушить нечто хрупкое, почти священное. Омега вздрогнул, но не отстранился — наоборот, приоткрыл губы, впуская в себя тепло, отвечая мягким движением, таким же неуверенным, как первый шаг в неизведанную тропу. Чонгук застонал едва слышно, углубляя поцелуй, и тогда Тэхён осмелел — ладони его скользнули вверх по груди альфы, ощупывая его плечи, шею, запоминая тактильно и вбирая запах, который и так теперь узнает где угодно. Он прижался покрепче и жарко выдохнул, дрожа всем телом. Поцелуй стал глубже, дыхание спуталось, и Тэхён, гортанно, по-звериному пророкотав, вдруг оторвался, тяжело дыша. Его щёки пылали, губы дрожали, но в глазах больше не было страха — только упрямая решимость и искры робкого пламени. — Я, — голос его дрогнул, но он не отвёл взгляда. — Я хочу… чтобы ты меня обнял. Чонгук ошарашенно замер, его взгляд метался по лицу Тэхёна, ловя каждую дрожь ресниц, каждый нервный вдох, каждый проблеск света в потемневших зрачках. Он провёл рукой по щеке омеги, глядя на него так, словно перед ним — солнце, которого он так долго ждал в зимней темноте. — Тэхён, — прошептал он, почти беззвучно, будто произнося молитву. Неужели и правда доверился? Неужели правда его выбрал этот робкий лесной дух, волшебное создание, после всех страхов, боли и пережитой жестокости?.. Губы Чонгука тронула неуверенная, счастливая улыбка. — Ты даже не представляешь, как долго я мечтал услышать это, — хрипло выдохнул альфа. — Я… не думал, что ты сможешь, что захочешь… Тэхён, всё ещё прижавшись, кивнул, пряча лицо в изгибе его шеи. Его ладони сжались на спине Чонгука. Оба дрожали, и не от холода. Не было нужды торопиться. До рассвета еще далеко. Всё было здесь, совсем рядом. В этом моменте, в дыхании, в прижатых лбах, в гулком биении двух сердец, наконец-то нашедших друг друга. Они целовались долго, настолько, что Тэхён поймал себя на том, что бесконтрольно ерзает на месте, пытаясь сжать колени. Чонгук ласкал его бережно, не переходя грань, и эта тихая нежность приносила почти физическую боль, потому что Тэхён все еще не считал себя полностью достойным этого альфы. Его терпкий феромон стал чуть горчить, и альфа обеспокоенно приподнял брови, останавливаясь. — Нет, нет, — тут же распахнул глаза омега. — Не прекращай. Я тебя прошу. — Тише, тш-ш, — обхватив лицо омеги руками, Чонгук заботливо гладит кожу большими пальцами. — Тебе страшно? Вместо ответа Тэхён целует, нетерпеливо порыкивая, его клык ощутимо удлиняется и ощущается острее, чем кажется. — Тэхён. Тэ. Твой запах, — Чонгук вновь прерывает поцелуй, но омегу крепко прижимает к себе, бережно и мягко поглаживает по спине и плечам, ниже пока что больше не спускаясь. Горькие нотки становятся отчетливее. — Что не так? — Все хорошо, — торопливо откликается Тэхён. — Мне… хорошо. Пожалуйста, не отталкивай меня… — Как я могу, — трепетно откликается альфа, в темноте алые щеки омеги, его горящие глаза и тяжелое дыхание подобны наваждению. Ни за что он не смог бы оттолкнуть того, к кому так тянется душа. — Я лишь хочу позаботиться о тебе. Расскажи мне, что не так? Нам не обязательно сейчас… — Но я хочу! — и это очевидная правда, Чонгук ощущает его возбуждение каждой клеточкой своего тела, которое откликается с не меньшим жаром. — Но я… Чонгук, клянусь, я не был распутным омегой! — вздохнув, омега поджимает губы, смиряясь с необходимостью рассказывать подобное. — Я должен тебе объяснить. Чонгуку хочется возразить, хочется сказать, что он никогда не будет думать про омегу подобным образом, однако он себя сдерживает. Однако это первый раз, когда Тэхён хочет быть с ним откровенным. Его нужно выслушать. — В стае у меня не было покровителя, ну, мужа или же отца… и поэтому один из альф пожелал повязать меня, чтобы я был полезен стае и вынашивал щенков. Я вырвался и сбежал. С тех пор я никого к себе не подпускал. Омега тушуется и даже порывается отстраниться, когда Чонгук молчит слишком долго. Альфа тут же подхватывает его под ягодицы и возвращает на место, затем кольцует плечи объятьями и плотнее прижимает к себе. — Иди сюда. Никогда больше об этом не вспоминай. Его пальцы всё ещё лежали на щеке омеги, большим он едва заметно провёл по горячей коже под глазом. — Чонгук, — выдохнув почти беззвучно, омега снова дотронулся — в этот раз увереннее. — И ты не сочтешь меня… ну, рас…путным? Пальцы прошли по линии ключиц, лаская, изучая. Чонгук зажмурился от этого прикосновения. — Твое желание — счастье для меня, Тэхён. Мягкие подушечки, едва цепляя коготками уязвимую кожу, скользнули ниже к поясу, медленно, будто проверяя — правда ли ему позволено. Проминая кожу и напрягшиеся мышцы живота, он гладил и целовал, а в местах, где соприкасались их тела, температура обжигала. Тэхён думал о том, что, даже если эта ночь — все, что ему будет позволено взять, он выпьет ее до дна и лишь потом будет корить себя за излишнюю самоуверенность. Жизнь научила его искать подвох в любых, даже самых очевидных вещах. Он знал, что альфа перед ним искренен в проявлении своих чувств, но не каждый впоследствии готов принять в свой дом омегу, который не был невинен. Тэхён приглушенно рокочет, ощущая, как волк внутри скребется и подвывает, выражая нетерпение. В редкие моменты он настроен к своему человеку так благосклонно и не мучает, истязая душу и сердце. — Тэхён-н, м, — альфа вздрогнул, словно желал отшатнуться и сам себе не позволил. Омега поймал его выдох губами и с приглушенным волчьим ворчанием оскалился, оттягивая пальчиками пояс штанов. — Ты… Ладонь омеги сперва мягко тронула альфье естество, едва касаясь и жадно вглядываясь в реакцию, ища в ней для себя ответы. Он не смог сохранить невинность для этого альфы, однако он способен доставить ему наслаждение. Откинув голову назад, альфа двинул бёдрами, ощущая, как медленно сознание заволокло густым непроглядным туманом. В этот момент суть и природа Тэхёна ощущались особенно явственно. Его волчья суть давила и проступала сквозь человечьи черты, о подобном хищном голодном взгляде омеги альфа мог лишь мечтать. Запах густеет, становится терпким и пряным, но теперь уже не горчит. Зверь нетерпеливо порыкивает, то и дело жадно щерится, Тэхёну очень трудно вести себя мягко в такой волнительный для него момент. В минуты чистых и ярких эмоций он не мог сдерживать волка, гортанно рокочущего, жаждущего быть невыразимо нежным и по-животному честного в своих желаниях. — Твой, — запальчиво зашептал Тэхён. — Если я твой. То и ты. Ты тоже тогда мой. Спускаясь цепью поцелуев-укусов с ключиц к плечам, омега пах так густо и ярко, что у Чонгука кружилась голова. Он судорожно сжал пальцы на тонкой талии омеги и тут же ослабил хватку, для него это существо всегда будет самым хрупким из всех. — Ты… что делаешь со мной, — прошептал он почти в отчаянии. — Мой волк тоже хочет к тебе, — робко признался Тэхён на выдохе. Перебираясь к альфе на колени, размашисто проводя языком по щеке и втягивая терпкий запах, он наконец осознал, что можно, ему можно. Обнаженный ниже пояса, омега влажно притерся бедрами, качнувшись, с тягучим протяжным мычанием схватился за плечи Чонгука. — Твой… волк? Приглядевшись в темноте, альфа замечает, как вытянулись зрачки, каким надсадным стало дыхание и горячей — кожа. — Да. Он так ждал. Он был зол на меня, что я так долго тебя не подпускал. Надсадно и тяжко дыша, омега прижался животом к животу и вновь двинул бедрами, на сей раз плотнее и тяжелее. Грудь у него ходила ходуном, Чонгук за ним едва поспевал, покрывая поцелуями горячую кожу и робко пробираясь ладонями под свою же рубаху. Нетерпеливо заерзав, Тэхён отстранился лишь затем, чтобы ее с себя вновь сбросить. Из глубины его гортани раздался сложный, нетерпеливо-жадный звук, и в темноте безлунной ночи волчьи глаза блеснули желтизной. — Ты… Чон-гук-и, — надломлено выдохнув в губы, Тэхён вздрогнул от касания грубоватых пальцев к своей груди, в животе тягучими раскаленными узлами клубилось нерастраченное вожделение. — М-ма-х… Плотнее обхватив омегу за плечи руками и втянув в очередной долгий поцелуй, медленно спускался ладонями по спине ниже. Растирая пальцами поясницу, альфа робко коснулся ягодиц и оторвался от губ, обеспокоенно заглядывая в янтарные глаза. Чутко следя за реакцией, он скользнул пальцем в ложбинку между ягодиц, отчего омега вновь вздрогнул и чуть привстал на коленках. Его бедра подрагивали, на коже осела испарина, и потому в момент, когда на небо вышла луна, омега показался невыразимо прекрасным в ее голубоватых лучах. Стараясь скрыть собственное волнение, Чонгук мягко надавил на колечко мышц, размазывая проступившую смазку. Тэхён вздрогнул и несдержанно подвыл, самостоятельно насаживаясь на подставленные пальцы. Его тело прошила крупная дрожь и, откинув голову, он вцепился в плечи невыносимо сильно, лишь бы не упасть. Но он бы не упал. Чонгук держит крепко. Его собственный член туго пульсирует, плотно прижатый к низу живота, край штанов от поступательных движений бедер омеги трется о чувствительную головку, едва ли не сводя альфу с ума. Но разве для своей омеги он не должен быть сдержанным? Тэхён ведет себя нетерпеливо. Чонгук явственно видит, где пролегает граница между волчьим и человеческим, когда зверь, Тэхёну неподконтрольный, проявляет себя в особенно острые моменты эмоционального потрясения. В моменты страсти, когда альфа всего-то начинает ласкать его пальцами, подготавливая, Тэхён оказывается не способен говорить человеческим языком. Все, что ему доступно — несдержанные стоны, приглушенный губами вой и накатывающее, нечеловеческое рокотание, начинающееся где-то под диафрагмой и волнами пробивающееся наружу. Когда Чонгук ненамеренно задевает пальцами какую-то точку внутри, омега откидывает голову, рассыпая по спине смоляные кудри, и отрывисто воет-кричит на луну. Прежде от близости омега ждал лишь новой боли. Надеялся на то, что удастся перед этим альфой этого не показать. Но реальность скручивает внутренности в тугой узел и выбивает из колеи до слез наслаждения в уголках глаз, и Тэхён от оглушающего пульса в ушах на миг теряется в пространстве. — Так, так, тш-ш, — мягко нашептывает Чонгук. Ему приходится надавить свободной рукой на плечи омеги, чтобы не дать тому отползти. Смущаясь и вместе с тем нетерпеливо подрагивая, Тэхён чуть напирает, надавливает на грудь Чонгука, вынуждая того лечь спиной на землю. Сам нависнув сверху, рассыпавшимися по плечам волосами закрыв им обоим обзор, Тэхён одним слитным движением помогает себе рукой и плавно поводит бедрами, седлая член альфы. Сцеловав протяжный стон наслаждения с губ Чонгука, он жмурится и коротко порыкивает. Чонгук замирает, ощущая, как плотно плоть омеги обхватывает его естество. Тэхён стонет, перебирает волосы Чонгука и легонько покусывает губы, не желая причинить боль, но и не зная иначе, как выразить все охватившие его чувства. Волк внутри беснуется и несдержанно воет. Ему больше не нужно сдерживаться, он может быть собой, он может быть с Чонгуком. Лунный свет озаряет их сплетенные тела, благословляя союз. Запах Тэхёна заполняет все вокруг, дурманя и опьяняя. Чонгук целует его в шею, в плечи, в ключицы, оставляя на коже красные отметины. Он хочет оставить на нем свой след, доказать, что Тэхён принадлежит ему, как и он сам принадлежит Тэхёну. — Если, — голос Тэхёна звучит хрипло и очень тихо, значительно тише, чем его стоны. — Если это больше не повторится… — …не говори так. — Хочу, чтобы ты знал. Я с той самой зимы тебя полюбил. Тэхён выгибается в спине, запрокидывая голову и издает протяжный стон, когда Чонгук начинает двигаться под ним. Сегодня луна будет единственным свидетелем их страсти, безмолвно смотрящим и запоминающим каждое слово. — Мой милый, храбрый волчок, — тон альфы тоже похож на рычание, вот только Тэхён несдержанно отвечает ему более громким. — Прекрасный. Мой прекрасный. Омега всхлипывает на каждый толчок, подмахивая бедрами, цепляясь руками за чужие плечи и руки, припадая губами к губам и покрывая поцелуями все лицо альфы. Он думает лишь о том, что эта ночь, возможно, их с альфой единственная. Очень скоро действие сонного дурмана Юнги подойдёт к концу, Чонгуку нужно вернуться в деревню к этому времени. Если люди на суде будут против оборотня, Тэхён ни за что не станет ставить Чонгука под удар. Всё, что ему остаётся, это думать о своей любви здесь и сейчас, несдержанно подаваясь навстречу, вбирая в себя запах альфы и все, что тот готов отдавать, все, чем готов поделиться.

***

Высокая, плотная тень скользнула вдоль домов, дрожа в скупом лунном свете. На перекрёстке тень разделилась, и стало ясно, что человек не один. Их двое. Окутанные одним, сплетенным воедино запахом, они медлят на перепутье, зная, что счёт идёт на минуты. В этот момент есть ещё одна тень. Из-за стены одного из ближайших домов она жадно наблюдает за тем, как альфа приникает к губам омеги с прощальным поцелуем. Глаза третьей тени зачарованно переливаются.