Поверье диких трав

Из-за стены одного из ближайших домов тень жадно наблюдает за тем, как альфа приникает к губам омеги с прощальным поцелуем. Ее глаза зачарованно переливаются, как переливается и тонкий, подвешенный на переплетенный шнурок обережный камушек в форме полумесяца. Чимин плотно приникает к стене, чтобы остаться незамеченным, когда Чонгук проходит мимо совсем близко. Волк бы почуял, но человек ни за что не разберет в густой тени чужого крыльца незваного свидетеля. Омега тоскливо провожает взглядом луну, намеревающуюся спрятаться за густым облаком. Как никогда прежде хочется завыть, так, чтобы всем было слышно и ясно, насколько сильна тоска. Это оголенное чувство утраты, оно с Чимином было всегда, сколько он себя помнит. Навсегда и останется. Ощущение странное и кажется неправильным. Пак Ёнджун — человек, который Чимина вырастил. Такова правда. Он давал кров и пищу, он его кровный отец, его решения неоспоримы и должны приниматься как данность… верно? Ведь таков порядок вещей. Непреложная, негласная иерархия между предками и их потомками, иначе же не было бы никакой логики и смысла в мироустройстве. У Чимина нет другой правды, нет возможности взглянуть на вещи под другим углом. Почему тогда так хочется никогда больше в своей жизни на отца не смотреть? Как хорошо бы было, как славно, если бы омега и вовсе не знал о том, что у него отняли, не спросив ни разрешения, ни согласия. Ёнджун рассказал сыну часть правды о его происхождении и истиной сути еще в тот же день, когда омега в детстве притащил с речки напуганного и голодного Тэхёна. Альфа был в ужасной ярости, еще он был напуган и до нервной трясучки не желал бросить на свой дом даже косвенную тень, так что досталось тогда не только оборотню, но и самому Чимину, и синяки с кожи потом сходили неделями. Так как даже в порыве гнева Ёнджун не был полностью откровенен, до каких-то вещей Чимин догадался впоследствии сам. Например, отец ничего не говорил о том, что это была его личная прихоть. Чимину он соврал, преподнеся истину так, будто бы волк мешал сути человека, и его было необходимо изгнать ради спасения его же, Чимина, жизни. Будучи напуганным ребенком, он принимал каждое слово за чистую монету. Затем, сталкиваясь с постоянной дурнотой, слабостью и недомоганиями, он испугался, что, возможно, что-то пошло не так, и ему срочно требуется помощь шамана, ну или, на худой конец, лекаря. Но никто не собирался звать ни того, ни другого. Ёнджун только хмурился, говорил, что всё пройдёт, что так и должно быть, что очищение — процесс болезненный, но необходимый. Он уверял, что слабость — временная, что тело просто должно привыкнуть к тому, что отныне оно принадлежит лишь духу человека. И Чимин, дрожащий, бледный, задыхающийся ночами от сдавливающих грудь кошмаров, кивал. Верил. Потому что у него не было другого выбора. Он был ребёнком, воспитанным в доме, где слово отца — закон, а страх — основа послушания. Где за вопросами следовали удары, а за сомнениями — ледяная тишина. И всё же внутри уже тогда что-то ворочалось, скреблось когтями по внутренней коре разума, ныло и пульсировало, как заноза, которую не вытащили до конца. С годами это чувство не ушло. Оно стало глубже. Гуще. Превратилось в глухое, молчаливое знание: что-то забрали. Что-то вырвали. Отняли и играют на его вере, зная, что юный забитый омега ничего не сможет сделать в свою защиту. Отныне у него нет ни клыков, ни острых звериных когтей. Это знание, оно было как чаша — давно уже полная до краёв, и сейчас, в этот миг, одна-единственная капля переполнила её. Чимин сжал кулаки. Отвращение, доселе стыдливо прятавшееся под покровом сыновней покорности, вырвалось наружу и стало осознанным, горячим, живым. Пак Ёнджун был человеком, который его вырастил. Да. Но. Он никогда не был убежищем. Никогда не был тем, к кому хочется прижаться, когда больно. Не был тем, чьё прикосновение успокаивает, а голос греет. Он был стеной. Высокой, холодной, не дающей опереться. Он был пустотой, которую Чимин называл отцом, потому что не знал другого слова. И сейчас, стоя в тени, сжав кулаки так, что ногти врезались в кожу, Чимин чувствовал — в нём просыпается нечто большее, чем гнев. Больше, чем обида. Нельзя украсть то, что было вписано в кровь. Нельзя задушить голос, который звучит из глубины времен, как нельзя не откликнуться на зов, идущий из глубины леса. Его лишили многого. Но не всего. Что-то осталось. Что-то шевелится внутри уже нетерпеливо, готовясь вырваться наружу, если он позволит. И, может быть, уже совсем скоро он будет готов себя отпустить.

***

Крепкие бедра неспешно двигаются, мышцы красиво перекатываются под бронзовой кожей, покрытой тончайшей сетью испарины. Плавная медленная волна идет от груди к ногам, острые лопатки почти сходятся в одной точке, а руки подрагивают, раскачивая гибкое тело. Позвоночник изгибается, точно стальной канат, и вновь расслабляется. Тело гнётся и тянется, плавясь от температуры. Волосы прилипли ко лбу, влажные пряди облепили лоб и голую шею, оттеняя темноту и гладкость кожи. Колени скользят по мягкой поверхности, пятки цепляют ткань, изгиб становится глубже. Легкий стон срывается с губ, пальцы скользят по бёдрам, собирая влагу, впиваясь подушечками в плотные, потяжелевшие от усердия бедра. Сосредоточенный, растревоженный, прекрасный в своей усталой силе. Он больше не в силах различить, где заканчивается напряжение и начинается забвение. Где его движения — а где чужое прикосновение, скользнувшее тенью по пояснице. Он запрокидывает голову — и в этот момент всё рассыпается. Всё превращается в тепло. В темноту. В шелест. Он просыпается. Грудь поднимается в судорожном вдохе, а сердце стучит заполошно и глухо. Простынь влажная под ладонью, а тело всё ещё крупно потряхивает от остаточного напряжения. Ткань ночной рубашки липнет к телу, хочется поскорее ее переодеть, но он не может заставить себя подняться с постели. Он ведь не мог застонать… во сне? Сквозь полуопущенные ресницы Тэхён смотрит в потолок, но перед глазами всё ещё вспыхивают образы — изгиб спины, нежный и просящий о большем, такой красиво сломленный стон и прикосновение. Лёгкое, как ветер — и обжигающее. Тэхён подносит руку к лицу. Пальцы дрожат. Проводит ею по лбу, горячему, точно в лихорадке. Всё это было слишком реально. Он поворачивает голову к окну. За тонкой тканью занавеси синеет раннее утро. Слишком рано для пробуждения, слишком поздно, чтобы уснуть снова. Омега прижимает ладонь к губам, всё ещё чувствуя на них приглушенные отзвуки. Дыхание. Наконец, он поднимается. Ноги соскальзывают на холодный пол, и даже этот контакт кажется благословением. Он медленно идёт по коридору, с каждым шагом надеясь сбросить остатки сна, вытеснить призрачные прикосновения и незримые образы. На кухне царит полумрак. Сквозь приоткрытое окно тянет прохладой, босые ступни мягко и беззвучно ступают по деревянному полу. Не успев толкнуть дверь, он замирает. — Суд придется на начало новой луны, — донесся голос Чимина. — Так решили совместно. Отец зол и намерен идти до конца. Я слышал, кто-то из альф намерен требовать присутствия шамана. Говорят, в пятой деревне на западной стороне появился шаман. — Как твой отец намерен объясняться, если шаман раскроет правду про Тэхёна прилюдно? — задал резонный вопрос голос Юнги. — Отец против этого, — судя по интонации, младший Пак удручен и задумчив. — Он хочет обойтись узким кругом. — Сколь бы сильно наш народ не был напуган тэхёновым превращением во время праздника, мы чтим правила леса, — вклинился дедушка Чон. — Суд без шамана или провидца рискует превратиться в самосуд. — Тэхён слишком долго скрывался. Мы не знаем, как много времени он провел в форме зверя, это может быть для него далеко не плюсом, — подметил лекарь словно бы между делом. — Какое это имеет значение? — изумился дедушка Чон. — Я лично отвечу тому дураку, который посмеет упрекнуть нашего мальчика в отсутствии человечности! — Не в том дело, — уклонился Юнги. — Вопросы, так или иначе связанные с колдовством, нельзя рассудить так просто. Пак Ёнджун может начать утверждать, что действовал в интересах деревни и лишь пожелал избавить людей от опасности — и не прогадает. — Но ведь… — Я тоже выступлю, — решительно, даже чуть повысив голос, сообщил Чимин. — И все расскажу. Тэхён стоял в полумраке ещё мгновение, чувствуя, как напряжение поднимается от пяток к затылку. Затем толкнул дверь. Доска пола едва слышно скрипнула, заставив всех за столом обернуться. Юнги выпрямился, поджав губы. Чимин замер с кружкой у рта и мягко, примирительно улыбнулся. — Продолжайте, — хриплым после сна голосом сказал Тэхён. — Раз уж речь обо мне, было бы справедливо, чтобы я тоже услышал. Он прошёл внутрь, не поднимая глаз. Только когда сел на свободный табурет у стены, осторожно, будто опасаясь сломать хрупкое равновесие, — взглянул прямо на Чимина. — Тэхён, — сказал дедушка Чон мягко. — Мы не допустим, чтобы тебя судили, как в старые времена. Чимин смело кивнул. Бледный, осунувшийся и болезненный, он выглядел в эту минуту на скудно освещенной кухне, как сон или мираж. — Мы не позволим им выставить тебя чудовищем. Но ты должен знать… — …люди будут бояться, — подхватил дедушка Чон. — Тебе придётся быть сильнее их страха. Тэхён хмыкнул, опуская взгляд в столешницу. — Если шаман придет ради меня из далеких земель — я сам задам ему вопрос. — О чем ты хочешь узнать? — с некоторой долей нетерпения спросил Юнги. Тэхён замялся. — Ну, у меня есть много вопросов, — опережая лекаря, омега торопливо помахал перед собой руками. — Я не смогу их сейчас озвучить. Но помимо этого я также озвучу и свою претензию. Чимин, прости, но я чувствую себя обязанным также выдвинуть обвинение в адрес твоего отца. Дедушка Чон и Юнги тревожно переглянулись, а сам Чимин спешно опустил взгляд, пряча блеск неверия. — В чем… именно будет заключаться твоё обвинение? — мягко полюбопытствовал дедушка Чон. — Он несправедливо обвинил в сумасшествии ни в чем не повинного человека! — вспыхнув алыми щеками, Тэхён от нахлынувших эмоций аж привстал с лавки, упершись ладошками в столешницу. — Как он способен заботиться о своих людях? Разве же это не чистой воды притворство! Это вредительство! Так быть не должно… От волнения омега даже начал шепелявить, цепляя удлиннившимся клыком нижнюю губу. — Тише, тише… — оказавшись рядом, дедушка Чон принялся растирать плечи Тэхёна, пока тот, ворча и порыкивая, старался взять волка под контроль. — Спокойно. — Чонгук не заслуживает такого отношения со стороны людей, среди которых вырос, — не желал униматься волчий характер. — Он столько всего делал ради них! А они! — Звереныш, — фыркнул Юнги тем временем, цокнув языком. — Много ты понимаешь в устройстве жизни здесь. Смотрел издали, облизывался на нашу дичь, да отходы таскал. Кто тебе сказал, что люди станут судить по справедливости? — Если будет шаман, будет и справедливость, — не согласился дедушка Чон. — Знаю я их справедливость, — злобно фыркнул Чимин. — Ты ведь… ты столько лет, — Тэхён перевёл на него взгляд и только тогда заметил, что щеки у Пака мокрые. — Столько лет нес в себе моего волка. Даже если отец… даже если он воспримет это как предательство, я буду на твоей… на вашей с Чонгуком стороне. — Конечно, он сочтёт тебя предателем, — спокойно заметил Юнги. — Поколотит, может, выпорет. Он вообще много чего может сделать, Чимин. Но он не сделает одного. Он тебя никогда от себя не отпустит. Сухо сглотнув, Чимин торопливо растер щеки рукавом грубой рубахи, делая только хуже. Слезы катились градом, хотя выражение лица у него было скорее злым, нежели грустным. Тэхён его эмоций не понимал. Он опустил руки на колени, ладонями вниз. Поза спокойствия. Поза готовности. — Сколько у нас времени до суда? — До новой луны — семь ночей, — отозвался дедушка Чон. — Я своего решения не изменю, — ошпарив чересчур спокойного лекаря быстрым взглядом, Пак кивнул собственному утверждению. — Как и я, — решительно присоединился к нему Тэхён. Лекарь тоскливо вздохнул и бросил взгляд на окно. Луна вновь вынырнула из-за облаков, показавшись во всей красе. Тэхён поёрзал на месте и уместил голову на сложенных лодочкой руках, украдкой прикрывая губы.

***

Тонкий, смоченный в травяном отваре гребень мягко проходил сквозь смоляные, чуть волнистые пряди, разделяя на десять частей. В комнате стояла тишина, нарушаемая только едва слышным шорохом гребня и негромким напевом Чимина — наговорная песня звучала почти как заклинание. Запах сушёных трав, впитавшийся в отвар, наполнял спальню горьковатым, терпким ароматом — полынь, зверобой и капля масла из чёрного перца. Они сидели на краю широкой постели, покрытой тяжёлым тёмным одеялом с вышивкой. За окном, скрытым за полупрозрачной тканью, к деревне неспешно подкрадывалась непогода, и ветер то и дело шелестел в ставнях, будто кто-то осторожно царапался снаружи. В углу тускло мерцала масляная лампа, отбрасывая мягкие, расплывчатые тени по стенам и полу. Рядом на столике догорал пучок собранной лекарем обережной травы, оставляя за собой тонкую, вьющуюся полоску дыма, похожую на след, оставляемый чьим-то ускользающим дыханием. Чимин склонился над Тэхёном, почти касаясь носом макушки. Его тёплые пальцы уверенно, но осторожно двигались в густых волосах, пытаясь не причинить лишней боли — тяжёлые гладкие пряди сбились в узлы, и омега сам предложил свою помощь. — Такие красивые. — М? — вынырнув из собственных мыслей, Тэхён отклонил голову, ловя восхищённый взгляд омеги. — Твои волосы. Никогда у меня таких не было… — Обычные, — произнёс Тэхён, чуть склонив голову. — Как у всех. Взяв прядь между пальцами, Чимин осторожно провёл по ней гребнем. — Они словно мрак в полнолуние. Такие волосы бывают у тех, кто ночи не боится. — Красиво говоришь, — тихо ответил Тэхён. — В твоих глазах всё отражается прекрасным. Ты хороший человек. Чимин хмыкнул, его руки на миг замерли, потом пальцы сжали гребень чуть крепче. — Скажи, Тэхён. Как это ощущается? Я имею ввиду т-воего волка. Что ты чувствуешь? — О, ну, в этом нет ничего приятного, — замявшись, произнёс Тэхён. — Он часто не доволен мной, но ничего не способен сделать, пока я стою впереди него, — чутко прищурившись, он накрыл ладонью подрагивающие пальцы Чимина и опустил пониже, отняв от своей головы. — В моменты боли и страха это ощущается ещё большей болью. Я не помню себя прежним, но почему-то уверен, что не хотел бы для себя такой силы в любом случае. Чимин не сразу отозвался. Его взгляд на миг потух, и что-то тяжёлое скользнуло в его чертах — как тень, прошедшая по воде. Он сжал губы, будто борясь с порывом сказать больше, чем позволено, но затем мягко отвёл руку, выскользнув из-под ладони Тэхёна. — Значит, ты способен его сдержать. — Не совсем так. Мы друг другу не враги, — отозвался тот после короткой паузы. — Но и не друзья. Мы… сосуществуем. Он защищает меня — не всегда так, как мне нужно, но… — А он когда-нибудь говорил с тобой? Тэхён кивнул, подумав. — Не словами. Скорее ощущениями. Это его инстинкты, они никак не похожи ни на что человеческое. Как если бы рядом кто-то дышал тебе в затылок. Чимин провёл ладонью по собственному бедру, ссутулившись. Его голос стал глуше: — Мне кажется, я очень зол. Не на тебя. Просто… зол. Тэхён повернул голову, заглядывая Чимину в лицо, но тот опустил взгляд. — Я собираюсь узнать у шамана, можно ли вернуть все назад. — Нельзя, — часто-часто замотал головой Чимин. — Нельзя. Ты разве не понял? Окрепшие кости для души клетка. Есть только один ключ от неё, но ты не захочешь знать. Тэхён притих, обдумывая, в это время Пак продолжил неспешно перебирать его волосы, иногда дергая сильнее положенного. — Чимин, — мягко позвал Тэхён, — можно спросить? Омега едва заметно кивнул, не поднимая взгляда. — Расскажи мне про суд. Чего стоит ждать?.. Чимин медленно перевёл взгляд на него. Затем отложил гребень на край постели, выпрямился, словно внутренне собираясь, и заговорил: — Это происходит обычно у истока реки, в тени большого вяза. Говорят, дерево слышит правду. Людской народ чтит традиции, но сейчас это стало скорее данью прошлого. На самом деле, суд созывают не часто. Мой отец любитель решить дело за закрытыми дверьми, без лишних… глаз и ушей. Но у вас случай особый. Он обвинил Чонгука в серьёзном преступлении, а тебя прилюдно выставил монстром. Я ему этого никогда не прощу. Он посмотрел в сторону, собираясь с мыслями. — Каждый может говорить. И виновный тоже. Даже если он дитя, его выслушают. Отец может сколько угодно обвинять Чонгука в безумии, но слову лекаря народ поверит, его выслушают, нас всех будут слушать прежде, чем вынести решение. Издревле суд был больше похож на ритуал, тогда у каждого селения был свой шаман, и неукоснительно чтились традиции наших предков, — качнув головой, Чимин отмахнулся. — Но сейчас по другому. Нет никакого таинства в этом процессе. Соберётся много народу, все они будут совать нос в ваши дела, и каждому вопрошающему нужно будет ответить. Тэхён нахмурился. — Это унизительно. — Чонгук знал, на что шёл, — пожал плечами Чимин. Из-за строгости и подозрительности отца, Чимин не мог задерживаться в доме лекаря на долго. Он приходил, оправдываясь дурным самочувствием, и в тайне вместе с остальными обдумывал, как быть в день суда. Этим вечером он задержался и ушёл, когда дедушка Чон, кряхтя и жалуясь на ноги, принялся залезать на печную лежанку. Тэхён быстро прибрал стол и сложил тарелки, когда чуткое ухо услышало сперва шаги, а затем и тихий стук в окно. Подобравшись ближе, омега выглянул наружу и ахнул от неожиданности. Чонгук снаружи приложил палец к губам и замахал руками, при этом не в силах сдержать озорную улыбку. Тэхён заторопился отпирать дверь, но альфа заходить в дом и не думал. Он сразу схватил омегу за руку и притянул к себе. — Увидят, ну…- слабо заворчал Тэхён. Покрепче схватив омегу за запястье, Чонгук со вздохом потащил его в сторону одной из пристроек во дворе Юнги, и там вновь потянул ближе, хаотично и спешно тыкаясь кончиком носа в волосы, в виски и в шею. Тэхён шумно втянул воздух, сбитый с толку и растроганный, и замер, позволив себе на секунду прижаться лбом к Чонгуку. Тот крупно дрожал. — Неуемный, — выдохнул омега, не отводя взгляда. Он бегло ощупал прохладными пальцами лицо альфы, натыкаясь на раны и ссадины, поджимая губы. — Я принесу лекарства. Нужно обработать. Ты весь дрожишь. Чонгук чуть качнул головой, его нос скользнул вдоль щеки Тэхёна. — Не нужно лекарств. — Ты… совсем с ума сошёл, — прошептал Тэхён, но его голос звучал мягко. — Если кто-то увидит… — Пусть, — глухо отозвался Чонгук, не отпуская. — Пусть видят. Тэхён знал, что все это бравада. Что если и получилось у альфы урвать немного времени, и он пришёл, он выбрал рискнуть и прийти… Тэхён все знал и все понимал, и все же он не мог, прикормленный, прирученный волк в клетке его реберных костей всегда признавал свое и тянулся к нему. Проводя пальцами вдоль границы особенно глубоких ран, но не касаясь их, Тэхён шумно втянул воздух у самой кожи. Его ноздри дернулись, против воли во рту скопилось слюна. — Волчок меня съест? — хитро спросил Чонгук, не скрывая безмерной нежности в голосе. — Только подлечит. Вывалив длинный язык, оборотень широким мазком провел вдоль повреждённой кожи, снимая загрязнения, тщательно и основательно, уж опыт в зализывании ран у него был большой. Он делал это аккуратно и бережно. Не пропустил ни единой царапины. — Волчок, — сжав зубы, Чонгук хотел было отстранить голову омеги от себя, да замер, словно истукан. Тэхён ведь может подумать, что альфе попросту противно. Он вновь закроется и замкнется. Этого нельзя допустить. Чонгук осторожно положил ладонь на затылок Тэхёна, мягко огладил выступающие позвонки и тихо позвал по имени. А когда омега поднял голову, вопросительно замычав, альфа тут же склонился, благодарно целуя лоб, плавно спускаясь к вискам. — Как ты смог?.. — Я Юнги по гроб жизни обязан, — с усмешкой выдохнул альфа. Тэхён хмыкнул, опуская взгляд, но не делая ни шага назад. — Сказал бы, что ты безрассуден. Чонгук чуть наклонился, лбом снова коснувшись его. — Но не скажешь? — Скажу. Ты безрассуден, Чон Чонгук. Ты прижимаешь к груди волка. — Я думал, мы это уже обсудили, — Чонгук обеспокоенно тронул пальцами подбородок омеги, вынуждая посмотреть на себя. — Так и есть, — он дёрнул подбородком, уходя от хватки, но тут же сам уткнулся лбом в ключицы альфы. От его кожи пахло потом и льняной пряжей. — Ты ведь не всегда был таким… несдержанным. — Всегда был, — чуть улыбнулся Чонгук, — просто раньше ты не смотрел на меня вот так. — Как? — Словно… доверяешь? Видишь меня? Не станешь бежать? Тэхён промолчал. Затем чуть подался вперёд и неуверенно, на пробу коснулся губами уголка чужих губ. — Мне казалось, ты исчезнешь, — выдохнул он прямо в кожу альфы, касаясь её губами. — Как сон. Ты должен был отвергнуть меня. Таков порядок вещей. Чонгук сжал его крепче, накрыв ладонью его затылок. — Я не исчезну, — выдохнул он. — Даже если однажды всё пойдёт прахом, я всё равно останусь. Даже если мне не позволят быть рядом, даже если ты сам скажешь «уходи», — продолжил Чонгук, глядя в его глаза. — Во мне всё равно останется это. Ты. Тэхён закрыл глаза, и на миг показалось, что он отстранится. Что снова скроется за привычной, выстроенной с детства защитой. Но вместо этого он вдруг оказался ещё ближе. Его губы коснулись губ Чонгука осторожно, сдержанно, будто он сомневался, позволено ли ему это. Чонгук накрыл ладонью его щёку и замер, позволяя проявить то чувство, которое было невозможно облечь в слова. Тэхён медленно, с почти горькой нежностью обхватил ладонями лицо Чонгука. Поцелуй вышел почти неловким и очень бережным. В нём не было ни отточенности, ни уверенности, ни даже похоти, будто оба боялись спугнуть ту хрупкую близость, что вдруг стала возможной. Потом Тэхён чуть отстранился, словно проверяя, действительно ли желанно то, что он делает. Даже после близости, что произошла между ними в пылу чувств и во власти желания, казалась теперь менее откровенной. Тэхёну теперь кажется, что та ночь под луной ему всего лишь приснилась. Чонгук не оставил времени на раздумья, запальчиво шепнул: — Ещё. Чонгук сжал его крепче, пальцы скользнули по линии крепкой спины, вновь поднялись, оглаживая напрягшиеся плечи. Он целовал отчаянно, будто каждое движение губ, каждое прикосновение были способом врезать в плоть: «верь мне верь мне верь мне». Тэхён был готов доверить этому альфе свою жизнь и без его взаимности. Он не врал, говоря, что хочет защитить от любого несчастья. Но так жестока была судьба, делая его самого повинным в этом несчастье. Он целовал запальчиво, страшась чувствовать и ещё больше не желая не чувствовать вовсе. — Мне надо вернуться, — выдохнул Чонгук неохотно. Его губы раскраснелись и горели. Лица у обоих раскалились так сильно, что в полутьме наверняка помогали разогнать мрак. — Я знаю, — едва слышно ответил Тэхён. Чонгук сжал его пальцы. Совсем рядом прозвучал птичий клекот — условный знак. Ему и правда пора уходить. Стоит ему исчезнуть в ночном мраке, как Тэхёну вновь кажется, что все это был сон. До самого утра он ворочается на лежанке, не в силах уснуть. Горячие губы шепчут и просят, кожа пылает, нуждаясь в касаниях. Утром дедушка Чон находит омегу в ворохе одеял, раскрасневшегося, точно от лихорадки. Волосы вновь сбились и липнут к коже. В бреду он шепчет лишь об одном: — Пусть волк ещё чуть-чуть подождёт.