Поверье диких трав

Ночами под окнами дома бродят злые волки. Рычат, роют землю своими большими, когтистыми лапами, кружат и терпеливо ожидают, когда кто-то неосторожный выйдет за порог прямо им в пасть. Так говорила мама Юнги, когда он был еще младенцем. Так говорит Юнги своему сыну, и разница лишь в том, что краснощекий задорный малыш, не желая быстро засыпать, спрашивает у отца: — Па-ап, пап, а что такое пасть? — Пасть это, — лекарь замолчал на мгновение, задумавшись, как объяснить страшное слово не страшно. — Это рот, но у зверей он большой-пребольшой. С острыми, как иголки, зубами. И если не слушаться родителей можно случайно в него попасть. Спи скорее, Харан, а не то… Малыш тихонько ахнул, но в его глазах не было страха — только восторг и интерес. — Значит, — задумчиво растягивая слоги, малыш вдруг просиял: — У дяди Тэтэ тоже пасть?! Восхищенно выпучив глаза, малыш, довольный собственным открытием, вскарабкался с колен отца и встал на кровати, вытянув руки в стороны. — У дяди Тэтэ тоже пасть! — повторил он, смеясь. — Большая-пребольшая! Как у волка! Только… — Харан осекся и в раздумьях прикусил большой палец. — Он не кусается. Он же добрый! Юнги рассмеялся, закрывая лицо рукой. Тэхён ему этого не простит. — Да, у дяди Тэхёна тоже есть пасть. Но он её использует, чтобы ругаться на непослушных мальчишек. И чтобы болтать без умолку. И чтобы воровать твои малину и крыжовник с нашего двора. — А ещё чтобы петь! — добавил малыш, подпрыгивая на месте. — У него пасть поёт! Даже у тебя не получается так красиво петь мне колыбельные. Пааап, а у меня тоже будет пасть, когда я вырасту? — Она у тебя уже есть, — фыркнул Юнги, подхватывая сына и укладывая обратно в подушки. — Я хочу пасть как у дяди Тэтэ… и хвост, и когти, и зуууубы! — пробормотал малыш, уже зевая, но всё ещё светясь от восторга. Юнги укрыл его одеялом, смотря, как медленно опускаются тяжелые веки. Лекарь долго еще сидел, прислушиваясь к размеренному дыханию сына, к темноте за окном и тишине дома. Затем наклонился, поцеловал Харана в висок и погасил лампу, оставив лишь слабый огонёк. Затем тихо вышел, прикрыв за собой дверь. Почти шесть лет прошло с тех пор, как Чимин покинул деревню, отправившись учиться говорить с ветром и разгадывать голоса древних диких духов. Много времени потребовалось людям, чтобы выбрать нового старосту, который сможет договориться с Намджуном о новых порядках существования бок о бок с оборотнями. Они стали полноценной частью здешней земли. Не слились с людьми, но больше и не пугали их. Иногда приходили на ярмарки, иногда приносили в дар свежую дичь или редкие травы. После долгих лет отчуждения этот контакт был особенно ценен, все это понимали. Даже немногочисленные последователи Ёнджуна со временем переменили мнение, согласившись с тем, что все существа одинаково достойны жить на этой земле. Немало времени ушло также на то, чтобы привыкнуть к одному из них, прижившемуся прямо в поселении. Тэхён много помогал жителям, брался за всякую работу, демонстрируя силу и ловкость, выходил с Чонгуком на охоту и помогал загонять зверя. Как только его здоровье и прежняя сила восстановились, он стал очень полезен в поселении, и постепенно люди привыкли даже к его волку. Его амулет с полумесяцем всегда был при нём, потемневший от времени, но особенно ценный. Юнги взял в мужья омегу из соседней деревни спустя две весны после последних событий, и очень скоро у них родился первый альфочка, темноглазый и светлокожий Харан, названный в честь дедушки Чона. За ним спустя два года на свет появились близнецы омеги, Соль и Миён. Харан рос бойким, но в быту серьезным, почти как старик в маленьком теле, чем очень походил на Чонгука в том же возрасте. И немудрено, ведь альфочка много времени проводил в доме дяди Тэтэ и дяди Гу. Соль была смелая и громкая омега. Едва научившись говорить, она начала спорить со взрослыми, не уступая ни Юнги, ни даже Тэхёну. Миён, напротив, была тенью сестры. Мягкая, задумчивая, с тихим голосом и глазами, в которых отражались закаты. Характером она все больше походила на отца, такого же задумчивого и осторожного. Их маленький дом на окраине поселения был полон света и движения. По утрам Юнги варил кашу, а Сори умывала детей тёплой водой с настоем ромашки. Соль всё время куда-то спешила, босиком выбегала на крыльцо, норовя сорвать ещё нераспустившийся бутон или поймать стрекозу. Она часто роняла миски, спотыкалась, но никогда не плакала. Лишь поджимала губы и топала ножкой, как будто хотела договориться с самой землёй. Миён почти не говорила, но всё чувствовала. Иногда она клала руку на колено отца, когда тот был уставший, или приносила Соль тёплый платок, если та обожглась крапивой. Из всех детей больше всего времени именно она проводила с Тэхёном, робким хвостиком ходила за ним даже тогда, когда другие уже убегали за более интересными занятиями. Даже волк относился к ней по-особенному, трепетно поводил хвостом и припадал на передние лапы, изо всех сил стараясь не напугать. Но омежка и не боялась никогда ни птиц, ни зверей, ни леса. И лес отвечал ей тем же. Звери и домашние кошки засыпали у ее ног, и даже самой темной ночью ее брат и сестра не боялись рядом с ней темноты. Харан же всё больше времени проводил рядом с Чонгуком. Он слушал, как Чонгук точит ножи, как объясняет, почему важно следить за следом и ветром. Иногда мальчик молчал по нескольку часов, наблюдая за охотой, а вечером возвращался с речной рыбой или свежей дичью в руках, которую с гордостью отдавал маме. В деревне все дети уже знали, что если Соль спорит — лучше уступить, если Миён смотрит в небо — будет дождь, а если Харан молчит — значит, жди нового приключения или вылазки в лес. Вечерами собираясь со всеми вокруг костра, Тэхён клал голову на плечо Чонгука и думал о том, что никогда не ожидал от судьбы такой милости. Никогда не верил, что достоин таких простых и банальных вещей, как семья, крыша над головой, теплая постель и чувство сытости. И Тэхён ловил себя на том, что не ждёт больше беды. Не вслушивается в тишину, не тревожится по ночам, не боится, что всё это исчезнет, растает по весне и впитается в почву зыбким обманом. Он начал верить в то, что он не временный гость, не случайно затесавшийся в чужой семье звереныш, подкормленный из жалости. Это был его укромный маленький мир, который он выстроил из боли и побед, его семья и его опора. Иногда он думал, что, если бы кто-то увидел его прежнего? Одинокого, измученного болью и голодом, настороженного даже к доброму слову. Гонимого взашей отовсюду и нигде не имеющего приюта. Что, если бы в ту самую страшную, смертельно опасную для него зиму ему бы сказали, что однажды он будет смеяться вместе с добрыми людьми и сам рассказывать истории, петь и смеяться за общим столом, держать за руку детей и чувствовать рядом тёплую спину Чонгука, он бы не поверил. Назвал бы все это ложью, а говорившего — самым жестоким человеком, хуже тех, кто гнал его и терзал. Но теперь ложью казалась сама та прежняя жизнь. Словно она случилась не с ним, а с кем-то другим. И даже шрамы, глубокие телесные и душевные отметины, которые он никак не мог скрыть и стереть, убрать навсегда или хотя бы на время с кожи, не приносили прежних страданий и ни о чем не заставляли вспоминать. Они просто были. Они были в прошлом. В настоящем Тэхён любил Чонгука, и верил ему, и шел за ним, позволял целовать эти шрамы и лечить свои раны. Защищал его и был защищен сам. В этом хрупком и теплом мире он перестал искать расплаты за счастье. Перестал бояться быть неугодным и неправильным. Перестал просыпаться от кошмаров. Теперь он просыпался от того, как Чонгук целует его руки, а засыпал всегда в самых надежных объятиях. — У тебя был трудный день, — тихо сказал Чонгук, приобнимая его за талию. — Выглядишь усталым. Знаешь, ты стал мягче… — О чем ты? Они уже улеглись в постель и смотрели друг на друга в темноте, в которой янтарные волчьи глаза всегда выделялись так ярко. — Знаешь… ну, — Чонгук неловко замялся, не зная, как лучше передать словами. — Это просто такое ощущение. Мне так кажется. — Это ты стал чувствительным, — тихо засмеялся Тэхён. Он не признавался, что теперь каждое утро начиналось с одной и той же мысли. Пусть это не кончается. Он ласково притерся к боку Чонгука и заворчал, устраиваясь поудобнее. Альфа мягко оплел руками омегу, устроив горячие ладони на его животе. — Наверное, это просто зима, — наконец сказал он. — Скоро наступят морозы. — Может, — согласился Чонгук спустя несколько мгновений молчания. Его ладони с нежной уверенностью продолжали обнимать, будто берегли нечто еще незримое. Тэхён прикрыл глаза. И в эту ночь, впервые за долгое время, ему снилось, что кто-то звонко смеется в саду, играя в детские игры, и волк лениво лежит у калитки, не спуская глаз с резвящихся волчат. Сон был теплым, будто воздух в летний полдень, и легким, как перья в пуховой подстилке. Все будет меняться, но вместе с тем все останется неизменным. Новые тропы будут проложены, старые тропы никогда не будут забыты. За перегибом непротоптанной еще дороги молодой шаман молит лесных духов о благословении для своей семьи.