Поверье диких трав

Мягкий молочный туман стелется между стволами деревьев, укутывая всё вокруг полупрозрачной вуалью. Он поглощает звуки, делает лес особенно тихим. Сквозь дымку пробиваются тусклые лучи утреннего солнца, ложась золотистыми полосами на влажную траву. Пахнет влажной землёй, свежестью и молодой зеленью. Время от времени где-то вдалеке слышится одинокий птичий голос, тихий и робкий, как будто и он не решается нарушить утреннюю тишину. Вся природа застыла в ожидании, новый день начнется совсем скоро. — Так ты, юноша, выходит, сам узнал про обряд? — шаман не смотрит прямо на Чимина. Его голос тихий, ровный, как у человека, который уже знает ответ, но всё же хочет услышать его от собеседника. Чимин стоит рядом, скрестив руки на груди. После бессонной ночи он выглядит усталым, но в его взгляде нет ни тени растерянности. — Не сразу, — ответил он. — Сначала я просто чувствовал, что что-то… не так. Во мне было пусто, — он на мгновение опустил взгляд, потом поднял снова. — Это ощущалось… словно, ну, представим, что у всех в поселении никогда не было одной руки или ноги, но лишь у меня на месте отсутствия имеется шрам. У остальных же вся кожа ровная и гладкая. Шаман приподнял брови, не перебивая. — Я пытался не думать об этом, — продолжил Чимин, глядя в туман. — Говорил себе, что это просто воображение. Потом отец начал говорить некоторые вещи… понимаете, он потом стал пить больше. Слова складывались сами собой, но он никогда не говорил ничего конкретного настолько, чтобы… ну, понять наверняка. А потом я его увидел. Своего волка. Тогда, наверное, пришло осознание утраченного. Я потом много думал и догадывался, как можно было такое провернуть. Пока однажды отец не выпил слишком много. Он сделал паузу, вдохнул утренний сырой воздух. Потом продолжил чуть тише: — Он говорил это с гордостью. Будто это было достижение. Но ведь он отнял мое по праву. Я думаю, никто из смертных не должен ставить себя выше природного порядка, не важно, на пользу это пойдет или во вред, — он провёл рукой по коре старого дерева рядом, чувствуя под пальцами неровности, глубокие борозды времени. — Мы слишком легко оправдываем жестокость словами вроде «ради общего блага» или «так было нужно». Когда мой отец принял решение лишить меня моего волка, он, может, и верил, что защищает меня… или поселение. Но он пошёл против того, что не принадлежит ни ему, ни мне. Он встал выше древнего, как будто имел на это право. Но природа не требует поклонения. Только уважения. И если забыть об этом — рано или поздно она напомнит, даст о себе знать. Мне хочется, чтобы больше никто не повторял эту ошибку. Ни ради власти, ни ради страха, ни ради любви. — Ты говоришь правильные вещи. Твой поиск правды закончился успехом, однако я вижу, что ты осознаешь — так будет не всегда. Значит, ты можешь смотреть на вещи не только лишь с точки зрения собственной выгоды. Это очень ценное качество для такого молодого юноши. Если хочешь — иди за мной. Я проведу тебя потаенными тропами к знаниям и силе, которую ты утратил. Чимин молчал, но его сердце забилось сильнее. Он смотрел на спину шамана, на утренний свет, скользящий по складкам его накидки, и вдруг почувствовал, что земля под ногами больше не зыбкая. — Но… — гулко сглотнув, Чимин догнал шамана и пошёл рядом. — У нас ведь есть лекарь. Юнги. Он должен стать учеником шамана! — У каждого свое место на этой земле, — спокойно возразил шаман. — Если он станет моим учеником и на долгие годы уйдет со мной в лоно природы, кто станет лечить жителей поселения от недугов и хворей? Чимин сжал губы. Его шаг чуть замедлился, но он не остановился. — Я не хочу убегать, — тихо сказал он. — Мне просто… страшно, что если я уйду, снова потеряю то, что успел вернуть. Шаман мягко хмыкнул. — Важно не то, что ты теряешь, а то, кем ты становишься после. Нужно, чтобы ты сам принял это. — А если я не справлюсь? — спросил Чимин после паузы. Его голос прозвучал глуше, чем он хотел, но не дрогнул. Шаман наконец остановился. Они вышли на просвет в чаще. Высокие деревья расступились, и сквозь ветви просочился утренний свет, окрашивая туман в серебряные переливы. Шаман повернулся к Чимину лицом. — Наверное, всё уже не будет как прежде. Моего отца осудили по законам леса, и в поселении отныне на меня никогда не посмотрят, как на прежнего доброго Чимина. В их глазах я останусь тем, кто предал собственного отца. — Все не будет как прежде, — согласился шаман. — Но это правильно. Если ты согласишься идти за мной, то это не должно быть для того, чтобы избежать косых взглядов и пересудов… — Конечно нет! — …прежний Чимин молчал, страдая, но почему тогда ни у кого из этих людей не возникло мысли задаться вопросом, что с тобой не так? Прежний Чимин считал нормой прятаться за маской в страхе показаться неблагодарным сыном. Но настоящий Чимин сжег эту маску. И теперь, стоя на перепутье, ты должен выбрать для себя новую дорогу. Лучи солнца, сперва мягкие и рассеянные, становились всё жёстче, и к полудню лес начал наполняться сухим, плотным светом. Тени деревьев сократились, а тишина сменилась приглушённым гудением. Где-то в ветвях лениво жужжали насекомые, стрекотали первые кузнечики. Лес, будто замиравший в утреннем ожидании, теперь дышал теплым и неподвижным жаром, словно залитый нагретым воском. На тропе, у которой начиналась граница поселения, появились два силуэта. Медленные шаги не нарушали спокойствия дня, и только сухие ветки под ногами едва слышно потрескивали.

***

Полуденное солнце уже клонилось к западу, когда Тэхён начал медленно приходить в себя. В воздухе витал плотно сбитый запах сухой травы, древесной пыли и чего-то терпкого, похожего на горечь отвара, оставленного остывать в глиняной чашке. Он не сразу понял, где находится. Было слишком тихо. Слишком спокойно. Под пальцами мягкая ткань. Рядом… тепло. Тёплое дыхание, равномерное, спокойное, живое. Тэхён медленно открыл глаза и увидел Чонгука. Тот сидел рядом, прислонившись к стене, с чуть наклонённой головой. Один локоть опирался на колено, другая рука лежала на постели, почти касаясь его плеча. Он дремал настороженно, будто не позволяя себе по-настоящему заснуть, пока Тэхён не придёт в себя. Тэхён не шевелился. Только наблюдал. За тем, как подрагивают ресницы и хмурится высокий лоб, как иногда еле заметно напрягаются пальцы. Всё это казалось нереальным, но в то же время болезненно знакомым. Он хотел что-то сказать, но горло пересохло. Он повернул голову совсем немного, и, как только одеяло пошевелилось и зашуршало, Чонгук проснулся. Глаза раскрылись мгновенно, и взгляд сразу остановился на чужом лице, сонном и рассеянном. — Ты здесь, — выдохнул Тэхён почти не слышно. Чонгук тепло улыбнулся. — Где же мне быть, по твоему, волчок? И, прежде чем сказать что-то ещё, он осторожно взял его ладонь, мягко обхватил пальцами запястье и слегка, с больше не таящейся нежностью погладил. Тэхён прикрыл глаза, ощущая мягкое щекочущее тепло от этих касаний. — Ничего еще не закончилось, — сказал Тэхён больше для самого себя, чтобы не разнежиться слишком и не забыть, какая у него судьба. Пусть и прошло то время, когда он скитался и голодал, никто не пообещает ему, что такого больше не повторится. Было время, когда у него ничего не было, кроме себя самого, но и сейчас у него по прежнему ничего нет. — Я вторгся на территорию стаи, они спросят с меня за это, — устало продолжил он, отворачиваясь от обеспокоенного взгляда Чонгука. — Но ведь ты сделал им одолжение. Тэхён мягко усмехнулся, глядя в сторону, на тонкую полоску света, проскальзывающую между створками. Солнце поднималось всё выше, день входил в полную силу медленно и неотвратимо. Тэхён знал, что Чонгук говорит искренне. Чонгук… он слишком добрый. И слишком влюблен. Как он может знать, что горести проклятого волка никогда не закончатся? Бесконечный, сменяющийся цикл. Он провёл пальцами по лбу, будто стирая усталость, но больше чтобы не позволить себе сорваться. Он слишком долго был один. — Одолжение… Я нарушил порядок, Чонгук, это для Намджуна был вызов. Поверь, они не забудут. Такое у него предназначение — вечно быть между миром людей и лесом, вечно скитаться на границе в лишениях, на чьей бы стороне ни была правда. Судьбу дважды не перепаять, не сковать заново ее, погнутую и искалеченную. Все, что остается у Тэхёна, это украденная тогда в лесу ночь, когда он и себе и волку дал волю, присвоил то, что им не принадлежит. — Даже после всего… скажи честно, Чонгук, люди ведь все равно не приняли меня. Это вопрос времени, когда они осмелеют и поймут, что могут собраться и снова прогнать меня. — Я принял тебя, — тихо сказал Чонгук. — Я человек. И я принимаю тебя, и собираюсь защищать, и идти за тобой, как привязанный, и лечить твои раны, целовать твои шрамы… — В них нет ничего достойного, — пылая щеками, бормочет Тэхён. Кровь приливает к лицу, он весь пышет жаром, как печка. Чонгук тихо рассмеялся. Его пальцы мягко поползли вверх по предплечью, легко коснулись линии ключицы, прогладили раскаленную кожу, чуть отведя в сторону ворот рубахи. Чонгук не торопился. Его движения были почти невесомыми, он искренне боялся спугнуть мгновение, обмануть это хрупкое доверие. Его пальцы, тёплые и осторожные, скользнули выше, прошлись по изгибу плеча, вдоль шеи, там, где бился пульс. — У меня нет трех клыков, и моя кожа похожа на лоскут с заплатками… — Я выбрал тебя ещё тогда, в лесу, — произнес Чонгук спустя несколько мгновений молчания. — И пока ты не прогонишь меня, я буду рядом. Тэхён отвернул голову, прикрыл глаза, не зная, куда девать себя, куда сбежать от волнения, от жара, который вдруг вспыхнул не только в щеках, но и в животе, свернувшись там тугим пульсирующим комком. Он задержал дыхание, словно весь его организм сосредоточился в одном-единственном ощущении, на этом медленном, бережном касании. Чонгук провёл подушечками пальцев по линии челюсти, задержался у подбородка, приподнял его на себя. Их взгляды встретились. — Ты горишь, Тэхён, — прошептал он, почти не размыкая губ. — Ты сводишь меня с ума. Чонгук наклонился ближе. Его дыхание коснулось кожи на шее, чуть ниже уха. Он провёл губами по этой точке на пробу, почти не касаясь. Тэхён скомкал пальцами простынь, сиплый стон сорвался с его губ и тут же сменился задушенным мычанием. Он прижал губы ладонью. — Прости, — выдохнул Чонгук, но в его голосе не было раскаяния, только нежность и сдержанная жажда. — Я остановлюсь, если ты хочешь. Тэхён спустя мгновение слегка, почти неразличимо покачал головой. Этого оказалось достаточно. Чонгук снова коснулся губами кожи под ухом чуть увереннее, задержался дольше. Его ладонь скользнула к затылку, запуталась в мягких отросших прядях. Чонгук перехватил лицо Тэхёна ладонью, большой палец скользнул по щеке, по губам, и в следующий миг он прижался губами к его губам, мягко надавливая. В нём звучали все дни тоски, тревоги и вынужденной разлуки. Он прижался к Тэхёну теснее, и тот отозвался тихим стоном, плавно двинувшись навстречу. Чонгук провёл рукой по его шее, по груди, скользнул под ворот рубахи, раздвигая ткань. Его пальцы касались кожи трепетно и вместе с тем торопливо. — Смотри на меня, — прохрипел он в перерыве между поцелуями, не отводя взгляда. — Я хочу видеть, что ты со мной. Тут же руки Тэхёна обвили плечи альфы, притягивая ближе. Омега не представляет даже, насколько прекрасен сейчас. Его кожа словно изнутри светится, а глаза, влажные и топкие, всю душу вытягивают по капле. Он как сон, как наваждение, как самый сладкий кошмар, и не коснуться его сейчас кажется преступлением. Он создан был для любви, но закалку прошел, варясь в боли и отчаянии. Юный лесной дух с горящими щеками, его губы чуть приоткрыты и дрожат, а запах опутывает, оплетает, сводит с ума. Грани смазаны, стерты, от тела омеги исходит жар и патокой течёт аромат топленого молока, Чонгук ведёт носом, склоняется над этим лицом, порочным и в то же время невинным, упивается им. Нечего больше ждать — вот он, только руку протяни. Альфа подается вперед и притягивает омегу к себе на колени, тут же зарывается носом в волосы, мажет по шее, выдыхает прерывисто, тоже задыхается. Подминает под себя его расслабленное, мягкое тело. Невыносимо. У Тэхёна ноги подрагивают, он проводит ладонями по коротким волосам Чонгука и мечется взглядом по его лицу. — Я уже просил тебя обнять меня, — сбито шепчет он. — Но тогда я не думал, что нам будет суждено увидеться вновь. Чонгука от этого хриплого голоса ведёт, и он склоняет голову, с жаром целует, напирает, сминает губами и зубами так, словно иначе ему не вдохнуть. Словно нет другого кислорода, а Тэхён под ним податливо выгибается, мычит что-то и отвечает на поцелуй, хотя и за темпом не успевает. — Прости, — бормочет в перерывах, пока альфа целует и прикусывает кожу на шее и плечах. — Я был к тебе несправедлив… Торопливо, задевая чужие губы зубами и ошибаясь, то и дело срываясь в омут и не находя дороги назад, они сливаются в едином откровении. Тэхён цепляется пальцами за ворот рубашки альфы, сжимает, дергает. Сам на себя не похож. Пуговицы не выдерживают, рассыпаются по плотному ковру. Чонгук ждал, он желал. Но о таком омеге не мог и мечтать. Они у друг друга на кончиках пальцев, на грани. Острые когти волка впиваются в человечью кожу, из груди вырывается хриплый задушенный поцелуями рокот. Тэхён сильный. Физически в лучшей своей форме он может быть сильнее альфы человека, однако сейчас в этих руках он податливо плавится. Их дыхания сливаются в единый ритм, огонь разгорается, охватывая все тело. Тэхён, обычно твердый и непреклонный, сейчас мягок и уязвим, словно волна, разбивающаяся о скалы. Чонгук держит его крепко, боясь потерять, словно черпая силу в этом единстве. Мир вокруг теряет смысл. Остались только они, их желание и тонкая, хрупкая граница между человеком и зверем, которая сейчас растворяется в разгорающемся пламени. Тэхён хрипло выстанывает имя альфы и подкидывает бедра, судорожно вцепившись пальцами в его плечи. Альфа торопливо подхватывает омегу под бедра, перекладывает на кровать, уложив на живот, подгребает под себя и нажимает на поясницу, чтобы выгнул спину. Он склоняется над ним, сжимает и разводит ягодицы, кусает и зацеловывает, смешивая слюну и природную вязкую смазку. Чуть надавливает, выпивает протяжный стон и проталкивает первый палец. Омега под ним выгибается, проглатывает крик и часто-часто дышит. — Я виноват перед тобой, — выстанывает, сам тянется за поцелуем, позволяет клеймить свои губы и душу. — Никогда не говори так, волчок. Чонгук надавливает сильнее, чуть сгибает палец, затем достаёт, переворачивает омегу на спину и вводит уже два. Пристроившись, плавным движением входит и останавливается, надсадно и шумно дыша. — Сколько хочешь раз буду повторять, — Чонгук целует глаза и щеки, выходит и вновь медленно заполняет собой омегу, сцеловывает с губ приглушённые стоны. — Я выбрал тебя. Принял тебя. Полюбил тебя. Я мечтал о тебе. Бежал к тебе. Чонгук нежен, до безумия, до истомы нежен, двигается плавно и под нужным углом, безошибочно считывая реакции и находя правильные точки. Тэхён захлебывается волчьим рокотом вперемешку с человечьими стонами, сжимается и подаётся навстречу, впитывает с потом и слезами ритм этого древнего, как мир, движения. Он не верил, что у него может быть так. Чтобы как будто одно целое. Чтобы отпускать не хотелось, чтобы на кончиках чужих ресниц находить себя и собирать по кусочкам. Чонгук своего омегу в любви готов выкупать, все те долгие месяцы мучений исцелить, но сейчас он сам исцеляется. Потому что в его руках Тэхён раскрывается, про боль свою тёмную забывает. Напряжение доходит до предела. В последний раз протяжно застонав, он содрогается бедрами и сквозь раскаленный туман перед глазами чувствует, как его переворачивают и, чуть приподняв, сажают сверху. Чонгук подкидывает бедра, с силой опускает на себя омегу и помогает тому двигаться. Кожа горячая и скользкая от пота. Альфа с ума сходит от этого вида, от тонких плеч, лебединой шеи и чёлки, намокшей и прилипшей ко лбу и бровям. От этого взгляда, такого порочного и глубокого, что сил нет терпеть. Тэхён дышит так часто, что кажется, ключицы у него сейчас треснут и разломаются надвое. — Я тогда не лукавил… правда… все что есть забирай… Сжавшись, бормоча что-то дрожащими губами, омега мечется и порыкивает, волк под его кожей алчно скалит клыки. Чонгук перед глазами уже света белого не видит и, сжав омегу так сильно, что не будь тот оборотнем точно бы взвизгнул от боли, и крупно содрогается с тихим стоном. Затем притягивает к себе разгоряченное тело, прижимает, сжимает в объятиях. — Спасибо, — тихонько шепчет, целуя в мокрый лоб и виски. — Спасибо тебе, мой храбрый волчок. — За что? — омега не может сдержать глупой улыбки. — За то, что ты есть, что позволил мне… Волчок, просто останься со мной, просто, — Чонгук говорит торопливо и взволнованно, сжимает омегу крепче, смотрит доверчиво и влюбленно. — Просто будь со мной. Тэхён слов для ответа подобрать не может, просто тыкается носом в грудь альфы и взволнованно сопит. Затем, завозившись, порывается пересесть на кровать, прикрыть одеялом оголенную кожу, на которой при дневном свете шрамы и человечьему глазу видны. Тогда в лесу он на этот счет не волновался, но сейчас… особенно сильно заметен шрам на ноге. Края у него жесткие и приподнятые, с плотной коркой застывшей кожи. В самом центре глубокий вдавленный участок, чуть темнее основной кожи, где переплелись тонкие, едва заметные линии. Железные зубья капкана повредили не только плоть, но и сустав, и, пусть у Тэхёна тогда благодаря Чонгуку была еда, чтобы восстановиться, даже регенерация волка не смогла полностью исцелить это повреждение. Заметив неловкость омеги, Чонгук вновь подался вперед, сгребая в объятия и накрывая этот шрам ладонью, чуть поглаживая. — Брось это, волчок. Ты просто не видишь себя моими глазами. Он осторожно прижал ладонь сильнее, словно обещая, что будет рядом, что никто и ничто не сможет причинить боль без его ведома. Тэхён глубоко вдохнул, впитывая эту уверенность, пытаясь в нее поверить, и медленно положил голову на плечо Чонгука. Комната наполнилась тихим, размеренным дыханием. Им еще многое предстоит обсудить и о многом поговорить. Предстоит еще краснеть на кухне перед дедушкой Чоном, который был там все это время, и про которого Чонгук слегка позабыл. И предстоит выйти вместе к жителям деревни, чтобы раз и навсегда пресечь все страхи, размолвки и предрассудки. Но это будет только после того, как Тэхён выспится и наберется сил, и все напряжение последних дней сойдет на нет.

***

На поляне у края леса собралось всё поселение от стариков с посеревшими волосами до самых младших детей, которые с любопытством перешёпывались, глядя на Чимина. Воздух был густым от ожидания и смешанных чувств. Омегу нарядили в лучшую по качеству, но очень простую с виду одежду с вышитыми по краю обережными символами. Жители по очереди подходили к Чимину. Старшие женщины вплетали в его волосы цветы и положили на макушку сплетенный общими усилиями венок из разнотравья. Их глаза светились добротой и надеждой, а тихие слова молитв и пожеланий вдохновляли смущенного омегу на долгую дорогу: — Пусть сила леса хранит тебя! — Пусть духи предков охраняют твой путь! Мужчины, скрестив руки на груди, кивали с уважением и произносили благословения, желая Чимину мудрости и стойкости. Малые дети с любопытством и восхищением смотрели на него, шептались между собой, а некоторые даже протягивали свои маленькие ладони, пытаясь дотронуться до одежды будущего шамана. Когда очередь дошла до Тэхёна и Чонгука, они подошли вместе. Чонгук улыбнулся тепло и нежно поцеловал Чимина в щёку. Тэхён, слегка сконфуженный, но с искренней радостью в глазах, также прикоснулся губами к другой щеке омеги. Он задержался возле Чимина и приглушенно спросил: — Ты уверен, что готов к этому пути?.. — Я не могу знать всего заранее, — робко улыбнувшись, Чимин вдруг засиял глазами — Тэхён впервые видел этого вечно утомленного юношу таким жизнерадостным. — Но я должен попробовать. — Береги себя, Чимин, — кивнул напоследок Чонгук, отходя в сторону и давая омегам поговорить между собой. — Я рад, что ты согласился. У тебя всего в достатке для того, чтобы познать силы природы и нести в своей душе гармонию и справедливость. К тому же, твой дух не чужд лесу. Этого уж никто не мог у тебя отнять. — Я понимаю, — тихо ответил Чимин, опуская взгляд на ладони. — Этот путь… он не будет простым. Но если не попробовать, я никогда не узнаю, на что способен. Тэхён наблюдал, как в глазах Чимина играют искры решимости, и что-то теплое защемило внутри. — Если понадобится помощь, знай, что мы рядом. Чимин кивнул, ощущая, как груз ответственности и надежды ложится на плечи, но внутри горела маленькая искра, готовая разгореться в пламя. — Спасибо, — прошептал он. — Когда я закончу обучение, то вернусь в деревню и буду приносить пользу людям. Настоящую пользу, не такую, как мой отец… — Не думай о плохом, Чимин, — с наигранной строгостью осадил его Тэхён. — В мире так много плохого. Может, вам еще суждено будет встретиться. Может, однажды по долгу своего ремесла ты окажешь помощь и ему тоже. — Я знаю… но думаю, он не вернется в эти края. Чтож, я не в праве его судить, — метнув взгляд в сторону, где шаман и Юнги о чем-то переговаривались, Чимин глубоко вздохнул и впервые почувствовал, как ответственность превращается в решимость. — Он принял свое наказание, значит, и моя обида на него должна уйти вместе с текущей водой. Чимин медленно вынул из-под одежды небольшой амулет. Тонкий, вырезанный из гладкого камня полумесяц, излучающий мягкое, чуть теплое свечение. Он вложил его в ладонь Тэхёна, не отрывая взгляда от лица друга. — Это тебе. Всё это время оберегал меня от бед и несчастий. Теперь он будет твоей защитой. Пусть приносит тебе удачу и хранит на пути, каким бы трудным он ни был. — Спасибо, Чимин, — Тэхён крепко сжал в кулаке амулет и поджал губы, справляясь с наступившей уже сейчас тоской. — Я буду хранить его и отдам, когда ты вернешься домой. В тот же момент шаман, закончив разговор с Юнги, подошёл к Чимину и мягко положил руку ему на плечо. Без слов они вместе повернулись к лесу, где первые лучи солнца пробивались сквозь густую листву, освещая тропу, ведущую вглубь зелёной чащи. Шаг за шагом, под шорох веток и пение птиц, они удалялись от поселения навстречу буйно растущему лесу и живой, непокоримой природе.