Любовь, что не способна перевернуть мир

      Когда замолкали сверчки и прогорали фонарики на воде. Когда засыпали лягушки, а роса еще не успевала выпасть на листья в изящном саду, Лань Ванцзы неспешной походкой пробирался в кабинет главы. Цзян Чэн не спал. Конечно, не спал. Он потирал точку на лбу, усталым и медленным движением, будто стремясь вознестись именно в этот миг подальше от нескончаемых прошений, жалоб и брачных предложений. Сколько же их было в последнее время не счесть. Каждый уважающий себя заклинатель стремился осчастливить главу Цзян своим щедрым предложением, расписывая многочисленные достоинства своих дочерей и сестер. Ванцзы видел в этом проблему всего заклинательского мира — поиск выгоды и отсутствие малейших признаков достоинства. Что за бесстыдство предлагать замужнему человеку девиц, точно залежалый товар на рынке?!       — Не спишь? Еще бы в такой-то духоте. Я и сам, как видишь… — Цзян Чэн обвел бардак на столе медлительным жестом, выдававшим не первую ночь без сна, — Ступай, Ванцзы, я принесу тебе еще осушающих талисманов. У нас тут чай не Юньшэнь, прохлады в июле не жди.       — Мгм, — непонятно ответил Лань Чжань, присаживаясь на подушки, рядом со столом главы. С недавнего времени их перестали убирать, лишь заменяли свежими.       — До чего упрямый. Чего тут сидеть? Я не сплю, и ты со мной? Тоже мне какая радость!       — Ванцзы желает помочь, — монотонно отозвался Лань Чжань, ища взглядом стопку с брачными предложениями. Ни одно из них не будет удовлетворено, но правила приличия велят написать достойный ответ.       Ванцзы любил правила. Они давали ему опору под ногами и ощущение постоянства в бешено крутящемся мире. В детстве, когда дети вечно выдумывали все новые и новые забавы, Ванцзы лишь хотел спокойствия. У него итак было ощущение, что его таскают как крольчонка, то на визиты к матушке от которых не становилось радостно, лишь горше расставание. Затем на посещения к отцу. И родители были то безмерно веселые, то до страха грустными. Матушка могла в иной вечер расчесывать ему волосы с улыбкой, в другой страшно смеяться, что дядя силой уводил его раньше. То плакать, то гладить по голове причитая.       Отец бывало кричал, бывало хвалил за успехи, бывало давал наставления, бывало угрюмо молчал в углу ни взгляда не кинув. Лишь сюнчжан всегда оставался спокоен и улыбчив. Всегда говорил, что а-Чжань не виноват в слезах матушки или молчаливости отца. Такие они люди, пришли плохие известия и еще множество и множество причин. Тогда маленький Лань Чжань пообещал себе и брату, что не станет так вести себя даже со своими кроликами. Его душевные метания не должны стать беспокойством других людей. Брат улыбался и неизменно повторял, что хочет знать о всех его душевных метаниях. Взрослый Ванцзы думал, что не заслужил Сиченя братом. Никто в мире не заслужил. Им всем необходимо радоваться, что живут с ним в одно время.       Оттого то Ванцзы и любил правила. Он не желал ничего нового, он хотел знать, что в определенное время утром он встанет. Он съест предписанное количество порций за завтраком и займется делами на благо ордена. Правила окольцевали его жизнь и невозможно было никому объяснить, что в этом «капкане», как говорили иные, он чувствует себя спокойным.       Цзян Чэн обладал таким же свойством. Иные люди, даже самые близкие ему не понимали этого его качества, а зря. Цзян Чэн хоть и был резким подобно молнии и громким как гром в весеннюю пору, да только всегда поступал, по совести. Не был склонен к подлости и уважал чужие устои. Цзян Чэн был постоянным.       Еще на обучении в Гусу это было заметно. Вэй Ин постоянно втягивал его в переделки, да кого он не втягивал, вон даже сам Лань Чжань не смог избежать этой участи. А как гордился своим непоколебимым следованием каждому из двух тысяч правил на стене послушания. Ан, нет, всего его растормошил этот бесстыдник. Цзян Чэн же пытался его осекать. Сам стремился следовать правилам. Брал в библиотеке сборник, чтобы повторить их лишний раз. По-смешному пытался сохранять неспешный шаг и сдержанный тон. Как младшие адепты ордена.       «На кролика похож» тогда думал Ванцзы, разглядывая надутые щеки наследника Цзян.       Там в стенах библиотеки они и познакомились. Цзян Чэн подошел к нему чеканя шаг и попросил объяснить утреннюю тему. Его тон был уверенным, но на щеках играл очаровательный румянец.       Ванцзы знал, что слыл строгим и скучным юношей. Его не хотели брать в компании с ним не желали дружить. Да и у него не было такой потребности, несмотря на все ухищрения брата. Но в тот раз вопрос касался обучения. А это была еще одна вещь удерживающаяся жизнь на месте. Пока все остальные менялись, мудрость предков была неизменна.       Так считал Ванцзы в шестнадцать лет. Соглашаясь помочь упорному и любознательному юноше, отчасти чтобы потешить собственное самолюбие, он еще не знал, что приобретет верного друга и преданного возлюбленного.       А еще Вэй Усянь. Еще он приобрел завтраки, обеды и ужины в компании никогда не замолкающего Вэй Усяня.       Не поймите неверно, уж к чему-чему, а к крикам Лань Ванцзы относился спокойно. Ну спустя время. Не то чтобы ему давали выбор. А-Чэн был удивительно тих и спокоен наедине с ним. И невероятно криклив и резок, когда речь шла обо всех остальных. Но вечная болтовня не тоже самое, что единоразовый крик, даже если он продолжался десять минут. И да, Ванцзы засекал. Но кто может его судить, ради всего святого!       Впрочем, он с грустью вынужден был признать, едва ли они продвинулись хоть куда-то без Усяня. Эти его вечные наказания, позволили им двоим чаще бывать в библиотеке. И задерживаться после того, как деятельный Вэй Ин сбегал, спустя отведенное для наказания время и знатно измотав всем нервы. Цзян Чэн каждый раз извинялся, надувая щеки (к восторгу Ванцзы тот, по всей видимости, не замечал, что делает это).       К чести наследника Цзян, он никому кроме себя не позволял грубо отзываться о Вэй Усяне. Смельчакам хватало одного ледяного взгляда, чтобы закрыть свои болтливые рты. Цзян Чэн был скор на расправу, но справедлив. Ванцзы ценил это качество.       Вэй Ин покинул их, к огромному беспокойству Цзян Чэна, но привычка проводить вечера в библиотеке осталась. Порой к ним присоединялся Не Хуайсан. Порой Ванцзы хотел, чтобы Хуайсан забыл дорогу в библиотеку, как делал это на протяжении всего того времени, что проходил обучение в Гусу.       Цзян Чэн не был громким. Он был спокойным и любознательным, когда никто беспардонно не лез в его мир. Ванцзы понимал эту потребность оттого их общение не было обременительным. Оно вышло за пределы библиотеки и полей для тренировок. Оно показало, как сильно Ванцзы нуждался в компании. Как хотел быть понятым или хотя бы выслушанным. Цзян Чэн никогда его не торопил. Всегда с интересом ждал завершения мысли или соглашался позже прочитать его мысли на бумаге. Он был терпелив и вежлив. Уважителен и заботлив. Его не хотелось отпускать в клан, где не были в силах оценить и десятой доли всех добродетелей.       Раскрыть чувства позволила война. У нее есть это свойство обнажать истинную суть людей. Все насмотрелись вдоволь и благородства достойного небожителей и низости, что демоны побрезговали бы творить. Лань Ванцзы осознал свои чувства. Он долго думал над разговором в пещере Черепахи-губительницы, когда Вэй Усянь натужно смеясь от ран обронил:       — Уж, не влюблен ты Хангуань-цзюнь в моего шиди. Все письма ему пишешь. Я не читал, не гляди так сурово. Вы бы подошли друг другу. Строгие господа. Ванцзы тогда лишь кинул бесстрастно:       — Бесстыдник, — а сам задумался. Их переписка с Ваньином завязалась не случайно. Тот сам по окончанию обучения просил писать. Быть может превратности этикета, но Ванцзы написал. Он всегда лучше излагал мысли на бумаге.       Первые весточки подобающие двум воспитанным господам сменили менее официальные. Цзян Чэн жаловался на шисюна, описывал красоты Пристани Лотоса (один раз и вовсе приложил рисунок, за который нарочито небрежно извинялся в письме. Линии вышли грубоваты, что не помешало сохранить картину между страниц настольных книг и любоваться украдкой), даже звал в гости. В один момент Ванцзы осознал, что ничего не желает сильнее, как нанести визит доброму другу. А потом некуда стало наносить визит. Ванцзы гнал от себя мысли, что больше и некому.       Преисполненный ярости Цзян Чэн был прекрасен. Он ловко управлялся мечем и Цзыдянем, являясь для Вэней небесной карой. Ванцзы предпочел бы никогда более не видеть его таким. Храбрым, безрассудным и отчаявшимся. Новый глава Цзян быстро показал, что занимает свое место не только лишь по праву рождения. Он вел наступление и занимался политикой. Собирал остатки клана и искал шисюна. Ванцзы был очарован. Казалось что-то, сковывающее все его естество вновь ожило, когда глава Цзян явился живым. Отныне Ванцзы был готов идти за ним куда угодно.       Было ли это любовью? Сложно сказать. Он никогда не мыслил этими категориями. Читал стихи, как всякий образованный молодой господин. Слышал шепотки учеников, не подслушивал, но и сделать с разговорами ничего не мог. Матушка в детстве говорила, что а-Чжань не пропустит любовь. Говорила, что человек, которому а-Чжань захочет вручить ленту будет светиться для него особым светом. Что ж силуэт Цзян Чэна и в самом деле подсвечивал Цзыдянь при ночных атаках. А его командирский тон, пропустил бы лишь глухой. И нужно было быть совершенно слепым, чтобы не замечать грубоватой заботы о сестре и выживших после истребления соклановцах. Злые языки говорили: «Цзян Чэн меркнет на фоне гениального брата. Даже родной отец предпочитал ему Вэй Усяня».       Ванцзы не понимал, как кто-то мог не замечать яркую личность главы. Его храбрость и жертвенность, любовь к клану и самоотдачу. Бессонные ночи над картами. Бессонные ночи над письмами. Поиски шисюна. Стойкость и преданность. Уважение к старшим и самостоятельность. Готовность слушать и желание действовать. Строгость и прощение.       Он был скалой, на которую было не страшно опереться. Ванцзы хотел быть тем, на кого сам Цзян Чэн смог бы опереться.       Оттого он подгадал момент и подловив главу одного на берегу буйной реки вручил письмо с признанием. Цзян Чэн если и был удивлен, то показал это лишь приподнятой бровью.       — У всех ко мне теперь прошения да предложений без меры. Что, Ханьгуан-цзюнь, никак глава Лань свое передал?       — Не сочти за оскорбление. Письмо от Ванцзы. Не от трусости. На бумаге легче.       Теперь уже Цзян Чэн не скрывал удивление, но поспешил открыть письмо быстро пробегая глазами по написанному. С каждой строчкой брови поднимались все выше.       — Не был бы ты, решил, что злая шутка, — пробормотал еле слышно Цзян Чэн, не поднимая глаз и принялся перечитывать письмо.       Ванцзы терпеливо ждал. Не было страха, он для себя все решил. Коли не ответят взаимностью, не беда. Кто запретит ему последовать за Цзян Чэном помогая и поддерживая. Пусть так, лишь бы рядом. Ваньинь не погнал бы, не заклеймил позором. Он не был жестоким или подлым. Это Ванцзы знал доподлинно. А еще он выбрал, что не станет как отец. Вешать свою любовь камнем на шею возлюбленному.       — Не самое удачное время ты выбрал для подобных признаний, Ханьгуан-цзюнь.       — Другого может не быть.       — Твоя правда, чего уж. Ну тогда знай, что твои чувства взаимны. Не стану расписывать отчего. Уж не мало наслушался и от дяди-учителя и остальных кругом. Все же оплот нашей добродетели, — Ванцзы улыбнулся, что со стороны выглядело как еле заметное подергивание уголками губ. Цзян Чэн и не заметил, но на то еще будет время. Разобрать все привычки друг друга, — Коли без шуток, так не жди от меня сейчас громких слов и красивых жестов. Не до того пока. Я должен найти брата. Отомстить вэньским псам. Потом о клане позаботиться. Если готов ждать…       — Буду рад помочь, — перебил Ванцзы. Не очень прилично, но Цзян Чэн в своих рассуждениях мог уйти далеко и передумать, чего допустить теперь было решительно невозможно. Впрочем, Ванцзы поспешил отвесить уважительный поклон.       — Оставь это, — мягко поддев под руки, его подняли, — Не дело среди, — он запнулся на миг, но мужественно продолжил, — Возлюбленных.       Ванцзы храбро встретил взгляд главы Цзян, в котором читался вызов. Впрочем, этот вызов плохо сочетался с надутыми щеками. Конечно, война и невзгоды заострили его лицо, но Ванцзы с очарованием отметил, что тот по-прежнему похож на кролика. До чего замечательно иметь в жизни постоянство.       После признания мир не перевернулся. Не такого сорта человек был его возлюбленный. Совместных вечеров стало больше. Цзян Чэн за делами, Ванцзы подле. Настраивал гуцинь (под бормотание, «как Цзэу-цзюн допустил, чтобы ты дал инструменту такое имя») или чистил меч. В тяжбы клана не лез, не хотел обидеть возлюбленного недоверием. Все хорошо в свое время.       Эта их тишина, нарушаемая шорохом кисти, мягким звучанием струн и еле слышной руганью стала куда интимнее иных весенних игр. Все хорошо в свое время. Это урок, которому Ванцзы научил Вэй Усянь. Терпение — вознаграждается.       Когда он нашелся, казалось большая часть страданий и боли остались позади. Глаза Цзян Чэна сияли ярче реки под полуденным солнце, а улыбка могла осветить весь мир. По скромному мнению Ванцзы. А еще он не без гордости заметил, с какой легкостью прочел по расслабившейся челюсти и опушенным плечам облегчение. Ванцзы всегда гордился своим талантом к обучению.       Но как только Вэй Усянь вырвался из братских объятий могильная стужа объяла всех вокруг. Иные глупцы позже заявляли, мол де вокруг темного заклинателя бывало клубится сумрак, а глаза горели красным. Чушь! Вэй Усянь оставался всего лишь человеком со всем его божественным талантом. Но этот холод. Строгое лицо, в минуты пока никто не видел и темный, пустой взгляд. Иной раз Ванцзы чудилось, что закрой он глаза рядом с Усянем и покажется, что стоишь в старом склепе.       Отчего-то Цзян Чэн этого не чувствовал. Оттого, вероятно, что Вэй Усянь берег брата пуще любого из сокровищ.       Сколько ж крику поднял, когда застал скромные объятья у реки. Казалось он способен поднять своих мертвецов одним лишь этим воем.       — В мое отсутствие! Вот так, забыв всякий стыд, воспользоваться уязвимостью моего брата!       — Умолкни, идиот, — Цзян Чэн пребывал в той степени бешенства, когда уже цедил слова не в силах даже кричать. Стоит ли говорить, что во всей Поднебесной был лишь один человек, способный довести его до такого.       — Я думал мы друзья, — Вэй Усянь хоть и был серьезен, но явно не собирался сбавлять градус драматизма, — Я думал, что могу довериться тебе. И это оплот нашей морали. Непорочный Ханьгуан-цзюн зажимает глав чужих кланов по кустам.       — Есть только Цзян Чэн, — спокойно отвечал Ванцзы, продолжая удерживать руку Ваньиня от применения Цзыдяня (отчего все вокруг называют главу Цзян родовым именем. Заставить вспомнить заклинательский мир о манерах — вот, чем планировал заняться Ванцзы в ближайшем будущем. Его возлюбленный должен быть окружен должным уважением).       — Ах, это безусловно облегчает мою душу, добродетельный, господин Лань. Надеюсь доблестный второй нефрит простит этому его горячность! — в самом деле было интересно, сколько еще схожих по смыслу слов к «благородный» сможет подобрать Вэй Ин и много ли в нем осталось яда, чтобы вложить его в эти слова? — Когда ты планировал делать предложение, достойный, господин Лань? Что теперь скажет твой клан Гусу о правилах? Написали две тысячи и не одного о добрачной связи? До чего удобно!       — Да замолчишь ли ты наконец? — ярость Цзян Чэна пересилила хваленую силу рук Ланей, и братья покатились прямо в реку, не останавливая драку ни на миг. Ванцзы не стал вмешиваться. Он знал о братских разговорах многое и более всего ненавидел, когда посторонние вмешивались в его молчаливые диалоги с сюнчжаном.       Поэтому он осторожно спустился к берегу, попутно отыскивая в рукаве согревающий талисман. Быть может это и излишняя мера для заклинателя, да только любовь она в мелкой заботливости. Так думал Ванцзы.       — И что же ты хочешь мне сказать а-Чэн? — раздался по-мальчишески запальчивый крик со стороны реки. Вэй Усянь сидел в воде, мокрый и несуразный, пока Цзян Чэн держал его за грудки, занеся руку для удара, — Так-то ты чтишь память родителей. Якшаясь без брака…       — Глава Цзян заключит брак, когда посчитает нужным и с кем сочтет необходимым. До тех пор будет как он сказал и все его будут слушаться. Даже Вэй Ин, — прервал эту обидную и несправедливую тираду Ванцзы.       Он не собирался слушать беспочвенные обвинения, кинутые в порыве детской ссоры. Цзян Чэн продолжал возвышаться над Усянем, который вздрогнул как от удара, казалось придя в себя. Он перехватил руку шиди, но не ту, что замахивалась, а ту что прижималась в районе груди. Ванцзы смог разглядеть ошарашенное лицо Цзян Чэна, когда прозвучало страшное:       — Что с твоим ядром, Вэй Усянь?!       «Понадобиться второй согревающий талисман», подумал Ванцзы, привычным движением отыскивая тот в рукаве.       Спустя время, когда все улеглось, а от войны остались порой болящие шрамы да кошмары, настигающие в ночи, Ванцзы думал «До чего же нелепо. Мир не перевернула их искренняя любовь. Не раздробило робкое признание. И даже поцелуи смущающие, но полные огня не смогли сделать столько, сколько Вэй Усянь! Отчего его мир крутиться около этого человека?! Оттого, что выбрал себе в спутники его шиди? Оттого, что сам того не заметив проникся дружеской симпатией? Может все дело в самой сути натуры Вэй Ина? И это он, тот кому суждено переворачивать мир? А они лишь могут отбрасывать свои тени в его яростном сиянии?». То были рассуждения, что порой увлекали Ванцзы, когда жаркими летними ночами сон не шел.       — Ты бы хотел влюбится так? — спросил его Цзян Чэн в одну из таких ночей, когда они вместе искали прохлады в любимой беседки госпожи Яньли. Она не так давно навестила Пристань с маленьким Цзинь Лином, в преддверии собрания кланов. Ее муж должен был также вскорости прибыть с другими главами, — Такой любовью, чтобы перевернула мир?       То был интересный вопрос. Ванцзы знавал такую любовь. Его отец именно так любил матушку. И не было в том браке ни одного счастливого человека. Страдали родители, страдали они с сюнчжаном. Хотел ли он любить так? Чтобы сквозь миры и время.       — Я бы хотел любить Цзян Чэна. Любой из любовий.       Спустя годы их поцелуи перестали смущать, но огня не утратили. Такие изменения были по душе.       За воспоминаниями Ванцзы не забывал о работе, отсортировывая брачные предложения среди иных бумаг, хотя будь его воля их все постигла одна участь. Ванцзы улыбнулся этим вычурным мыслям и не менее вычурным действиям, что задумал по окончанию работы.       В магнолиевом саду запела птица, верный признак приближающегося утра. Главу необходимо было вести в кровать. Даже сильные заклинатели должны были спать. Ванцзы вспомнил, как этими же словами загонял маленького Цзинь Лина в кровать.       Когда бумаги были приведены в порядок Ванцзы потянул ближе жаровню, что стояла на случай дождя. От него всегда делалось холодно и сыро.       Цзян Чэн украдкой взглянул на него, не придавая, впрочем, большого значения действиям. Бесстыдно пользуясь этим доверием, Ванцзы талисманом разогрел жаровню и разом скинул в нее все брачные предложения.       Цзян Чэн подскочил к нему, чтобы за щеки притянуть лицо и губами притронутся ко лбу.       — Чего это ты Лань Чжань? Никак этот вновь вина подмешал? Побежишь в прятки играть, я тебя искать не стану так и знай. Уж темнота хоть глаз выколи.       Лань Чжань улыбнулся краешком губ, знал, что пойдет.       — Желаю быть единственным, кто любит супруга, — торжественно проговорил он, продолжая рассматривать Цзян Чэна с улыбкой. Приятно, что тот научился распознавать ее с годами. И радостно отвечать тем же.       — Каков ревнивец! — Ванцзы кивнул так, будто вознаграждая их обоих за хорошую работу, — Усянь дурно на тебя влияет, а-Чжань. Вот погоди пожалуюсь на вас обоих Вэнь Цин. Может хоть она найдет на вас управу, раз никто не собирается слушать меня в моем же собственном доме! — вопреки крошечной улыбке Ванцзы, Цзян Чэн улыбался открыто и ярко. И эта та работа, за которую Лань Чжань всегда будет себя хвалить. Делать супруга радостным. Быть счастливым вместе с ним. Это было тем, что он хотел делать своей любовью. Сжигать лишь брачные предложения, а не миры.       В остывающих всполохах огня сверкнули серебряные нити в вышитых на белой ленте голубых облаках, что была крепко повязана на руке главы Цзян.