Мой парень — вампир

      Сидим за столом втроём, молча «ужинаем». Ну как ужинаем? Тарелка с едой стоит только передо мной, остальные участники есть, видимо, не собираются. Две внимательных пары глаз скрестились на моей скромной персоне. Другому, наверное, и кусок бы в горло не полез в такой атмосфере. Якоб так и вовсе смотрит так, будто надеется, что я подавлюсь. А вот хрен ему! Я вырос в большой семье и привык, что за едой клювом не щёлкают. Не такие попытки отвлечь меня от тарелки выдерживал. Демонстративно поднимаю на вилке целый стейк и вгрызаюсь в него зубами. Нож лежит тут же, и пользоваться им я умею. Только вот в чём тогда веселье?       Красный мясной сок стекает с уголка рта. Игнорируя салфетку, вытираю каплю средним пальцем, а затем погружаю его в приоткрытый рот, старательно облизываю, чтобы все окружающие могли видеть, как ловко орудует мой язык.       — Да чтоб тебя! — не выдерживает Якоб, ударяя ладонью по столу. — Ты не можешь есть нормально, хотя бы?       Смотрю на светлость. Вид у него вполне серьёзный, только смеющиеся глаза выдают, что представление ему чертовски нравится. Улыбаюсь ему уголком губ и продолжаю развлекаться.       — Ох, ты даже не представляешь, насколько приличным мальчиком я могу быть для тебя.       — Если ты сейчас скажешь, что-то про 150 крон, проведешь остаток вечера с вилкой в заду!       — Для человека, который всё время отказывается от моих выгодных предложений, ты проявляешь слишком повышенный интерес к разнообразным предметам в моей заднице.       — Слушай сюда, щенок!..       Однако его угрозу прерывает заливистый смех Томаша.       — Господи, у вас всегда так весело? Знал бы раньше — не пропускал бы ни одного приёма пищи.       — Да, Якоб ещё тот комедиант-затейник, — говорю доверительно. — Думаю, из него получится неплохой стендапер, когда он выйдет на пенсию.       — Я до пенсии не доживу, у меня работа стрессовая, — ворчит он, но, кажется, уже остыл. Ничего, сейчас подогреем.       — Да ладно тебе, сколько там осталось? Полгода? Год? Протянешь как-нибудь, — снова вгрызаюсь в кусок мяса.       — Ваша светлость, можно я его стукну? — интересуется он у Томаша.       — Нельзя. У меня на него другие планы.       Говорит это таким тоном, что в животе тут же горячеет. С трудом проглатываю мясо, чувствуя, как колюче оно движется по пищеводу и падает, наоборот, в оледеневший желудок. Я понимаю риски, и я боюсь. Только почему-то это возбуждает похлеще, чем ожидание предстоящего секса. Провожу по волосам покалывающими пальцами, чтобы хоть как-то сбить напряжение.       На самом деле, сидеть в таком взбудораженном состоянии и томиться до самой ночи — в этом тоже есть свой особый кайф. Чтобы потом каждое прикосновение ощущалось разрядом по истосковавшейся коже. Вот только я тогда не пожру ни хрена, а мне, чувствую, ой как нужны силы и хорошее питание. Поэтому снова смещаю ракурс сосредоточенности на Якоба.       — Нельзя, понял? — повторяю довольно.       Тот замолкает насупленно, видимо, думая, что двое на одного — это нечестно.       Некоторое время царит тишина, однако молчание — не мой конёк.       — Томаш, а ты совсем не ешь обычную еду?       — Совсем. И не пью.       — А что будет, если попробуешь?       — Ничего особенного. Она просто выйдет обратно, да и вкуса я особо не почувствую, так что смысл теряется.       Опускаю глаза в свою тарелку с остатками шикарного ужина. Представляю, как веками день изо дня был бы вынужден есть только один продукт, ещё и сомнительного вкуса. Становится грустно.       — Блин, это, наверное, тяжело. Я люблю вкусно поесть.       — Я вижу, — усмехается он, и кажется, что проглядывают клыки. — Но я никогда не был особым поклонником еды, так что для меня это небольшая потеря. Хотя я знаю тех, кто от этого страдает.       — А поклонником чего ты был?       — Плотских утех.       От неожиданности кусок попадает не в то горло. Кашляю, стуча себя кулаком по груди.       — Пойду проверю периметр, — не выдерживает Якоб. Его осуждающий взгляд будто говорит: «И вы туда же».       А я смотрю удивлённо. Не вяжется у меня этот образ холодной отстранённости с любителем плотских утех.       — Что-то ты не похож, — замолкаю, пытаясь подобрать слово.       — На распутника?       Снова улыбается, в глазах пляшут чертята. Когда смотрит вот так, то очень даже похож.       — Вроде того, — соглашаюсь, будто бы сам мог подобрать такое слово.       — Меня воспитывали так, что то, что о тебе думают окружающие, гораздо важнее того, кто ты на самом деле. В моё время за закрытыми дверями происходили интереснейшие вещи. Какие же мы устраивали оргии. — Его лицо приобретает мечтательный вид, а я снова давлюсь.       — Оргии? — округляю глаза.       — Оргии, — соглашается Томаш. — Как же интересно было под обёрткой целомудрия и благочестия увидеть тайные желания человека, раскрыть его грязные секреты. Сейчас всё наружу. Это немного сбивает с толку. Ты тоже весь наружу. Хотя мне почему-то кажется, что и это всего лишь обёртка. Возможно, в этом случае работает наоборот, и под ней скрывается что-то чувственное и ранимое.       Мне больше не смешно. Холодные мурашки медленно ползут по позвоночнику. Смотрит на меня внимательно, а я не могу отвести взгляд. Гипнотизирует, как удав кролика. Сглатываю, потому что желудок сжимают ледяные щупальца. Потому что эти глаза властные, ироничные, обещают что-то похуже, чем смерть от потери крови.       — Как думаешь, стоит вывернуть тебя наизнанку, чтобы посмотреть, что ты там скрываешь?       Смотрит с любопытством юного натуралиста, впервые препарирующего лягушку. Холодею, потому что эта игра теперь становится по-настоящему опасной. Потому что всё это может принести боль. Не то что от укуса, а настоящую, которую я вряд ли вынесу, если он потом вышвырнет меня, как надоедливую собачонку, когда закончится мой контракт.       Если, конечно, я к тому моменту буду ещё жив. И эта мысль вместо приступа паники приносит внезапное облегчение. Щупальца отпускают. Живём один раз, так чего уж переживать о причёске, если и головы скоро, возможно, не будет.       — А что под обёрткой у тебя? — произношу вместо «нет», которое собирался сказать вначале, и вместо «да», которое едва не слетело с губ в конце.       — Разверни и проверь, — откидывается на спинку стула.       В хитром прищуре читается вызов, любопытство и ещё что-то, чему явно нет названия в моём бедном лексиконе.       Медленно поднимаюсь из-за стола. Иду к нему, будто всё ещё на привязи его взгляда, будто тянет меня за невидимую ниточку. Могу, но совсем не хочу сопротивляться этому притяжению. Мне тоже до ужаса хочется вывернуть его наизнанку, стереть это выражение превосходства с его лица, заставить выстонать моё имя, бредить обо мне ночами и днями тоже. Не знаю, под силу ли мне это, но почему бы хотя бы не попробовать?       Сажусь лицом к нему на колени, приподнимаю указательным пальцем за подбородок, пристально вглядываюсь в глаза, большим провожу по его нижней губе. Вздрагиваю, когда Томаш вбирает его в рот, прикусывает до боли, но когда я начинаю морщиться, отпускает и, будто извиняясь, облизывает горячим языком. Не только у меня он оказывается ловкий. Втягиваю носом воздух, ощущая, как покалывающее тепло разливается по телу, как до звона тяжелеет в паху и стучит в висках. Убираю руку и тянусь к нему губами, не отрывая взгляда, не закрывая глаз. Жду, что мелькнёт недовольство, но вижу там всё то же любопытство. И тогда резко придвигаюсь ближе, без пробы, без нежности, сминаю его губы своими. Толкаюсь языком в рот. Беру на себя инициативу и тут же теряю её, потому что отвечает не менее напористо, потому что хватает меня ладонями за талию и забирается под футболку, щекотно пройдясь по рёбрам.       В голове уже совсем пусто, а внизу всё горит. Ерзаю по его коленям, прижимаюсь ближе, и тогда вдруг губу пронзает острая боль. Ойкаю и отстраняюсь рефлекторно. Чувствую, как горячая капля лениво скапливается на прокушенной губе, а затем ползёт вниз по подбородку. Ухмыляется. Теперь в его глазах не только любопытство — там голод. Знать бы ещё, какой — сексуальный или простое желание крови, а может, всё вместе. Возможно, они уже давно сплелись в нём воедино.       Придвигается ближе, слизывает длинным движением каплю и пропихивает свой язык мне в рот. Не сопротивляясь, чувствую горько-солёный привкус своей крови. Отвечаю всё так же грубо. В затылке стучит молоточками, сердце бухает набатом. Нахожу закостеневшими пальцами пуговицы на его бирюзовой рубашке. Выдыхаю со свистом воздух, когда он перехватывает мои руки. Смотрю непонимающе, когда он отстраняется.       Он тоже растрёпанный, раскрасневшийся и хочет не меньше, чем я, — это видно. Тогда что происходит? Качает головой, пока я разочарованно припускаю опухшую губу.       — Нам разве не нужно снять видео? Если мы сейчас увлечёмся, то вечером тебе понадобится отдых.       Я бы сейчас с превеликим удовольствием послал к черту и видео, и TikTok, и неимоверное самоконтроль его светлости. Однако он продолжает.       — Чем дольше ожидание, тем слаще получение желаемого. К тому же не зря же Якоб так торопился.       Кидает взгляд куда-то, перевожу свой и только теперь замечаю коробку. Нехотно слезаю с Томаша, подхожу ближе, заглядываю внутрь. Там новенькие штатив, камера, лампа с отражателем и микрофоны. Когда только успел? Неясно. Видать, пока мы по кладбищу прогуливались. Тяжело вздыхаю.       — Хорошо, пойду, пожалуй, приму ледяной душ.       Смеётся. Не издевается, просто, видимо, его веселит вся ситуация.       — Помни, чем дольше, тем слаще.       — Запомню, — обещаю я, недобро улыбаясь.       А сам думаю о том, что ночью устрою ему такое «дольше», что взвоет и будет умолять о «быстрее».