Мой парень — вампир

      Устанавливаю аппаратуру, отхожу подальше, чтобы посмотреть, что получилось, и невольно ёжусь. Теперь моя комната напоминает съёмочную площадку в порностудии. Не слишком уютно. Не то чтобы я раньше бывал на таких съёмках, не то чтобы я никогда не хотел на них побывать, но вот теперь, оказавшись, чувствую себя не так весело, как предполагал. И всё же включаю на пробу.       Настраиваю изображение, замечаю на экране, как под дверью начинает просачиваться белый дым. Нервно сглатываю, принюхиваюсь. Вот только пожара нам не хватало. С удивлением понимаю, что не напуган, а скорее раздражён. Если и сегодня меня что-то обломает, дело закончится нервным срывом. Вот только дым ведёт себя очень странно. Не поднимается вверх, стелется туманом по полу. У меня, конечно, по физике была твёрдая четвёрка по двенадцатибалльной, но даже я помню, что так быть не должно.       На всякий случай отступаю, оказавшись в съёмочной зоне. Дым, словно почуяв, ползёт в мою сторону. Отступаю на шаг — и дым тут же меняет траекторию. Понимаю, насколько сильно я привык ко всякой паранормальной фигне за эти пару дней, что даже не дёргаюсь, когда его щупальца достигают ноги, пробираются под штанину и поднимаются вверх, щекоча кожу. На удивление, ощущения приятные. Он не горячий и невесомый, как гарь от костра, и не холодный, влажный, как туман. Тёплый, сухой, ощутимо объёмный, похожий на пушистый кошачий хвост.       И всё же немного сыкотно, особенно когда добирается до самого важного. Успеваю дернуться, но становится как-то по-хорошему щекотно, я охаю и, нащупав руками кровать, буквально ползу в её сторону. Только дым мне не даёт, пробираясь выше под рубашку, дразня лёгкими прикосновениями, заставляя тянуться за ним, ловя ускользающую ласку. Вырывается через ворот майки и теперь обволакивает полностью.       — Томаш, — успеваю угадать за секунду до того, как мягкие щупальца превращаются в крепкие руки, к спине прижимается твёрдая грудь, а его губы оказываются возле самого уха.       — Не напугал? — Кажется, или вправду слышу в голосе нотки разочарования.       — Ну, немного всё же напугал, — говорю тоном, которым мамы успокаивают детей. — Грозный и страшный вампир.       — Вообще-то я действительно грозный и страшный, а у тебя напрочь отсутствует чувство самосохранения.       — Это потому, что его блокирует мой мощный инстинкт размножения.       — Не хочу тебя расстраивать, — фыркает мне в ухо, — но мы не размножимся.       — Правда? — выдаю разочарованно. — Но никто ведь не мешает нам попытаться.       — Ты включил камеру? — перестаёт играть.       Голос звучит даже ниже, чем обычно, пробирает дрожью по позвоночнику, отдаётся слабостью в ногах и лёгким онемением в паху.       Киваю, откидывая голову ему на плечо, а он больше не ждёт. Проводит ладонями по моему телу, запуская под ремень штанов пальцы. Вспоминаю краем сознания, что собирался жёстко отомстить и помучить его, но эта мысль вылетает из головы вместе с приказом, отданным горячим шёпотом.       — Раздевайся.       Сглатываю, по очереди снимая с себя вещь за вещью. Их не так много, но моего терпения хватает, чтобы не спешить хотя бы тут, красуясь, поворачиваясь выгодным ракурсом. Лучше бы к камере, но почему-то к нему. Он уже не раз видел меня голым, но ведь распаковка интересна не меньше, чем то, что под обёрткой.       А вот терпение Томаша явно трещит по швам. Замечаю это в красноватом блеске глаз, по удлинившимся клыкам. В остальном он предельно спокоен — той самой обманчивой невозмутимостью, с которой охотник выжидает в засаде, когда добыча подойдёт поближе.       От этой неприкрытой опасности поджимаются ягодицы, а в паху, наоборот, становится горячо. Член отзывается на небольшой выброс адреналина, как будто именно этого и ждал всё это время, а не хорошего траха.       Томаш ловит мой взгляд своим крепче, чем в капкан, и начинает раздеваться сам. Не смею отвести глаза даже для того, чтобы посмотреть на это, хотя и хочется, но ещё больше не хочется прерывать эту довольно опасную игру.       — Иди сюда, — приказывает снова, протягивает руку, и я покорно делаю шаг вперёд, отстраняясь лишь на мгновение.       — Я хочу помнить, — прошу, и лишь дождавшись кивка, прижимаюсь к нему.       Всё ещё смотрю ему в глаза, но теперь могу действовать на ощупь. Провожу ладонями по груди и завожу за спину, спускаю их вниз по пояснице и ещё ниже, дотрагиваюсь до ягодиц, слегка сжимая. Их я ещё не видел, но на ощупь они прекрасны. С удовольствием зарылся бы в них лицом, облизав каждую языком и между ними тоже. От моих пальцев вверх по рукам поднимаются электрические разряды. Кажется, что сама кожа и воздух между нами искрит от напряжения.       Он придвигается ещё ближе, наши щёки в миллиметре друг от друга, но всё же не касаются. Водит головой вверх-вниз, перебирается к другой щеке. Его дыхание щекочет гладко выбритую кожу, распугивает мурашки, которые сбегают от странного исследователя. Он будто обнюхивает меня перед тем, как съесть. И могу поклясться, что это вполне невинное действие — один из самых эротических моментов, которые случались в моей жизни.       Наконец замирает возле моих губ, преодолевает ничтожное расстояние и целует. Приглашающе открываю рот, легко позволяя чужому языку проникнуть внутрь, даже не пытаясь взять верх. Легко плыву по течению, наслаждаясь, как от собственной покорности начинает шуметь в голове, и мозг становится почти невесомым. Прикусывает губу, не сильно, скорее срывая корочку с утренней ранки, но кровь тут же собирается горячей каплей, скатывается тоненькой дорожкой по подбородку. Не слизывает её, только вдыхает с силой. Глаза становятся ещё краснее. Вижу в них отражение своего желания, только оно сильнее, глубже, жёстче и намного древнее.       Дрожь пробегает по телу, но удержать мысли об опасности не успеваю, потому что он наклоняется к шее, касается языком, проводит им вниз к самой ямке над ключицей, где подрагивает напряжённая венка. Жду боли, но она не сильная. Снова едва поддевает зубами кожу, оставляя скорее царапины, чем настоящие проколы. На длинных ниточках сразу выступают красные бисеринки. Вот по ним он уже проводит языком. Кожу щиплет и покалывает, и ещё немного печёт. Это отвлекает и одновременно заставляет накатывать возбуждение.       А Томаш тем временем увлекает меня на кровать, укладывает на спину, проходится поцелуями до самой груди. Лёгкими, почти невесомыми, похожими на прикосновение пёрышка. И тут же снова боль. Теперь капельки выступают чуть выше соска. Боль снова притупляет возбуждение, чтобы в следующем поцелуе оно вернулось с новой силой. Чувствую себя на качелях и при этом настороже, будто находишься на пике и не знаешь, куда полетишь в следующий момент — вверх или вниз. Вызовет у тебя горячий прилив поцелуем или же снова окатит холодной волной укуса.       В ужасе и предвкушении смотрю, как он спускается к паху. Член дёргается ему навстречу, ожидая ласку, а сердце замирает от страха. Весь замираю, боясь спугнуть и одновременно спровоцировать на укус, но он спускается ещё ниже, на внутреннюю сторону бедра, и сердце снова начинает биться, когда неожиданно царапает нежную кожу на ноге почти у самых поджавшихся яиц. Вскрикиваю скорее от неожиданности и страха, чем от боли. Вскидываю голову, пытаясь разглядеть, что там происходит. Вижу хитро ухмыляющееся лицо между своих ног, и от этого и так кипящая кровь становится колючей и вязкой, ворочается в теле, распаляя до состояния, когда прикосновение становится пыткой, такой выматывающей, что не хочется её прекращать.       — Здесь?       Облизывает нежную кожу в уголке паха, где тоже можно разглядеть венку. Снова негромко вскрикиваю, но на этот раз потому, что чересчур приятно, а он тем временем поднимается поцелуями вверх, облизывает основание члена, почти ложится на меня.       — Или здесь?       Понимаю, что спрашивает о месте настоящего укуса, но могу думать только о том, что его горячий напряжённый член прямо сейчас прикасается к моему. Что Томаш немного ерзает, и влажная скользкая головка тычется мне в живот.       — Так что?       Торопит с ответом, и я сосредотачиваюсь неимоверным усилием воли. Даже в такой момент хочется пошутить, что кусать шею бессмысленно, ведь вся кровь в члене, но удерживаю себя, не желая портить момент. Да и не хочется, чтобы принял за чистую монету и решил укусить внизу. Или хочется? Это было бы чертовски горячо и чертовски больно. Хотя, может, нервные окончания везде одинаковые. Чёрт разберёт. Впрочем, не решаюсь по другой причине.       — Давай шею, иначе в TikTok потом ничего не нарезать.       — Почему?       Как невовремя он решает это обсудить. Приподнимаю бёдра, трусь ноющим от напряжения членом о мой.       — Нельзя такое откровенное, там цензура. Для этого есть другие ресурсы, — всё же выдавливаю из себя.       — Расскажешь потом, — милостиво разрешает он и впивается.       Сжимаю зубы, видимо, кровь там всё-таки есть. Чувствую, как она выходит из меня толчками. Больно до чёртиков, но совсем недолго. Отстраняется почти сразу, чувствую, как пульсирует место укуса. Кровь тёплыми щекочущими ручейками сползает вниз за плечо, капая, вероятно, на простынь. Возбуждение опять немного спадает, но возвращается, стоит ему пустить в ход язык. Не понимаю, что ждёт меня следующую секунду — боль или удовольствие. И это просто сводит с ума.       А Томаш тем временем своей ногой раздвигает мои. Я подготовлен, но всё равно вспоминаю размер члена и ёжусь. Холод мажет страхом по пояснице, но мысль о том, что он будет у меня внутри, сводит внутренности горячей судорогой в предвкушении. И всё же, если я хочу повторить сегодняшний забег в ближайшие дни, нужно быть аккуратнее.       — Я сам, — останавливаю его.       Удивляется, но отступает. Меняемся местами, я седлаю его, потёршись ягодицами о член. Однако не спешу. Теперь моя очередь доводить его до изнеможения. Изучать это тело в полной мере поцелуями и исследовать языком.       Но ведь и я умею кусаться. Охает, когда впиваюсь зубами в шею. Отстраняюсь, вижу в глазах какой-то неимоверный огонь. И тогда, кусаю мышцу на груди, оставляя засос, он стонет в голос, перехватывает руку и подносит моё запястье к своим губам. Понимаю, чего он хочет, держу ее вытянутой, а сам спускаюсь к животу. Кусаем друг друга одновременно. Чем острее боль, тем сильнее сжимаются мои зубы. Но снова отпускает быстро, делая всего пару глотков. Его губы красные и блестящие, кровь с запястья пачкает его грудь, оставляя яркие следы на белоснежной коже. Не знаю почему, мне это кажется возбуждающим, настолько, что терпеть становится совсем тяжело. Но знаю, что тем легче принять большой размер, чем больше распалился, а я распален настолько, что уже готов наплевать на осторожность и просто позволить засадить себе с разгона.       Именно поэтому торможу себя ещё немного, добираясь, наконец, губами до его члена. Только в отличие от Томаша, не обхожу его стороной. Беру в рот сразу, глубоко расслабляя горло. Глаза моментально начинают слезиться, а рот наполняется слюной. Не сглатываю, позволяя ей свободно течь, обеспечивая дополнительную смазку. Поднимаюсь по стволу вверх, прикусываю головку. Совсем слегка, чтобы не убить настроение, но при этом взбудоражить. Слышу удивлённый стон, а после он чуть ли не рычит.       — Быстрее, Денис. Или я всё-таки сам тебя возьму?       Радуюсь этой маленькой победе — сумел переиграть вампирское терпение, но медлить больше не решаюсь. Сажусь сверху, завожу руку себе за спину, направляя его. От прикосновения головки ко входу всё внутри напрягается в предвкушении. Самый любимый мой момент. Впрочем, этот весьма болезненный. Насаживаюсь понемногу, позволяя себе привыкнуть. Чувствую, как растягиваются мышцы, как распирает изнутри, как чувство наполненности постепенно вытесняет всё остальное. Усаживаюсь, наконец, полностью, привыкая. Первые несколько движений даются трудно, внутри всё ноет от напряжения, но через минуту становится легче. Опавший член снова дёргает, тяжёлое дыхание с трудом разгоняет кислород по вспотевшему телу. Мозги плывут.       Смотрю на Томаша, из-за красного не видны радужки. Смотрит на меня, как на десерт во время диеты. Гляжу в ответ с вызовом, привстаю, опускаюсь снова, провожу запястьем по своей шее, груди, животу, пачкаю кожу не до конца свёрнувшейся кровью. Раздувает ноздри, приподнимаясь на локтях. Снова вверх, почти выскальзывая, а затем насаживаюсь глубоко до самого основания, провожу запястьем назад, размазывая по его животу. Не выдерживает, садится рывком, прижимает к себе, почти снимает меня со своего члена, а потом толчком врывается снова. Резко, сильно, до звёздочек в глазах. Внутри жжётся, но как-то особо удачно, так, что становится одновременно болью и удовольствием. Я заполнен настолько сильно, что чувствую себя бабочкой, насаженной на иголку, безвольной куклой на ниточках.       Удовольствие жгучей лавой разливается по телу, внутри уже горит, требуя выхода. Шум в голове заглушает мои вскрики, потому что на стоны это уже походит мало. И когда чувствую, что вот-вот кончу, впивается мне в шею и двигается ещё сильнее и резче. Мешается всё: боль, удовольствие, жар внутри и холод вытекающей крови сквозь укол жизни. Распирать начинает ещё сильнее, внутри дрожит и пульсирует, и тогда кончаю тоже.       Обмякаю в его руках, почти не чувствуя, как он вытаскивает из меня клыки и член. Я вообще ничего не чувствую. Ни рук, ни ног. Тело будто онемело. И только когда укладывает меня на подушку, начинаю приходить в себя. Ещё подрагиваю, вспоминаю, как дышать. Чувствую, как саднит и ноет задница, как болезненно жжёт места укусов, как на рёбрах наливаются синяки от его пальцев.       Никогда в жизни не чувствовал себя лучше.       Замечаю, что он просто сидит рядом и внимательно смотрит.       — Ты как?       Чтобы ответить на вопрос, нужно открыть рот. А это сейчас представляется неимоверно сложным. И всё-таки справляюсь с этой задачей.       — Я умер, — говорю заплетающимся языком. — И попал в рай.       Смеётся и, кажется, расслабляется. Ложится рядом.       — Спи, — заботливо укрывает меня одеялом.       — А ты?       — А я не сплю.       — Капец, — шевелиться всё ещё лень, но хоть язык отмирает окончательно. — Не ешь, не спишь. Отстойная жизнь. Что это, кстати, были за фокусы с дымом?       — Обычные вампирские фокусы.       — Тебе бы погуглить, что такое «обычные».       — Обязательно займусь этим, когда узнаю, что значит «погуглить».       Теперь смеюсь уже я.       — Я тебя научу, — и вспоминаю. — Камеру выключишь? Там на квадратик.       Пока возится с техникой, добавляю:       — А как ты делаешь, что я забываю или не забываю всё?       — Мы можем вырабатывать что-то вроде яда. При попадании в кровь человек не чувствует боли и потом всё забывает.       — Офигеть. Вы обезболиваете перед тем, как пить кровь? — Кивает. — Как комары, что ли?       Удивлённо распахивает глаза, медленно моргает и лишь затем давится смехом.       — С комаром меня ещё никто не сравнивал.       — Странно. Логично ведь.       Качает головой.       — Ты удивительный, Денис. Во всех смыслах.       Улыбаюсь, прикрывая глаза. Почти сразу проваливаюсь в сон. Последняя мысль о том, что никто никогда не считал меня удивительным.