Мой парень — вампир

      Завтракаем вдвоём с Якобом. Томаш куда-то умотал — то ли приготовиться для поездки в город, то ли по важным вампирским делам. Интересно, есть ли у вампиров дела? А какое-то правительство вампирское? Может, профсоюзы? Общаются вампиры друг с другом или избегают, поделив территорию для охоты, как хищники? С удивлением понимаю, что мне и правда интересно. Хочется узнать больше о нём, о его жизни в принципе, о его виде. Может, существуют какие-то вампирские традиции или праздники? Вот празднуют ли вампиры день рождения? Или обращение? Можно всё это просто спросить у Томаша напрямую. На все вопросы, которые не касаются безопасности и возможных способов его убийства, он отвечает довольно легко. Вот только узнать его ещё ближе означает для меня привязаться сильнее.       Я не дурак. Нет, дурак, конечно, но не настолько, чтобы не понимать, что уже влип. Увяз в нём по самые гланды. Все же из последних сил держусь за остатки своей эмоциональной независимости. Раз уж сексуальную я окончательно проебал.       Замечаю, наконец, что Якоб не просто сидит тут, уткнувшись в газету. Перед ним большая чашка кофе с молоком и блинчики. Мои — с печёночным паштетом и каким-то хитрым соусом. Его — с фруктами, сгущёнкой и огромной шапкой взбитых сливок.       — Эй, можно я твоё попробую? — говорю просто так, я даже сладкое не особо люблю.       Якоб ревностно пододвигает тарелку к себе ближе, вызывая у меня улыбку. Впрочем, думаю сейчас не о еде, а о том, что раз он позволил себе рядом со мной есть, значит, бдительность ослабил. А, возможно, Томаш сказал ему это сделать. В любом случае, кажется, что в этом доме мне доверяют чуточку больше, чем раньше. И даже такая незначительная мелочь вызывает у меня волну радости.       — Да ладно тебе, я кусочек всего. Могу своим поделиться. — Стучу своей босой стопой по его голени под столом. — Что ты как жадина?       Говорю и резко вспоминаю всё, что Томаш рассказывал о его прошлом. Становится стыдно. Может, тема еды для него болезненная, и любовь к сладкому обусловлена голодным детством. Спорю на что угодно, что в кофе у него минимум три ложки сахара. А я как свинья...       — Тебе железо надо, вот и грызи своё, нечего на моё заглядываться. — Явно ждёт ответа, но я молчу и отвожу взгляд, когда он поднимает свой на меня. — Чего это ты?       В его голосе много подозрительности, а я понимаю, что не могу гнать с него, как раньше. Ничего, говорю хмуро, утыкаясь в свою тарелку.       — Ну хочешь, могу тебе такое же сделать? — спрашивает он с недоумением.       — Не хочу.       Сидим дальше в неловком молчании. Якоб явно не понимает, что со мной не так, а я как делаю вид, что ничего не знаю о его прошлом. Спасает ситуацию Томаш, который появляется в шёлковой рубашке с кружевным отложным воротником и в брюках с высокой талией. Выглядит он чертовски сексуально, но с открытым ртом я смотрю не по этому.       — Знаешь, — произношу медленно, — по магазинам мы, пожалуй, тоже прошвырнёмся. Нужно купить тебе больше вещей, в которых ты не похож на Графа Дракулу.       Впервые Якоб не спорит со мной, а лишь согласно кивает.       Я снова торможу у спорткара. Возможно, лучше было бы выбрать «Теслу». В столице она менее приметная. Но я люблю эту малышку. Я бы женился на ней, честное слово.       — Чур, я за рулём, — успеваю крикнуть Томашу до того, как он садится на водительское.       — Ладно, — кивает великодушно, хотя вижу в глазах некоторое разочарование.       Солнце припекает совсем не по-майски, так что убираю крышу, позволяя ветру взлохмачивать волосы, и, набирая скорость, лечу вниз по серпантину. Деньги я экономить не умею — ни свои, ни уж тем более чужие, поэтому в торговом центре веду Томаша сразу мимо массмаркетов в сторону бутиков. Тому то ли плевать на цену, то ли он не видит разницы, поэтому покорно идёт за мной, в немом удивлении глядя по сторонам. Признаюсь, поначалу это даже меня впечатляло, а я хоть в моём селе подобных махин не случалось, по крайней мере по телевизору такое видел.       В бутике меня окидывают немного презрительным взглядом, но после натыкаются на Томаша, и их лица озаряются улыбкой. Хрен знает, как они оценивают платёжеспособность. Да, на мне палёные шмотки, но и Томаш одет ни разу не в Армани.       Его тут же берут в оборот. Смотрю немного ревниво на заигрывания с ним продавцов-консультантов, но вроде пока всё в рамках должностных обязанностей. Так что оставляю Томаша в надёжных руках, а сам неспешно прогуливаюсь по магазину. Многие, кто без денег, чувствуют себя в таких местах неуютно, но только не я. Моей наглости с лихвой хватает перекрыть финансовое положение, а любовь к красивым и дорогим вещам напрочь затмевает разум. Видимо, именно она и завела меня туда, где я сейчас нахожусь, вместе с нулевой финансовой грамотностью.       — Эй, — слышу вдруг голос Томаша. — Померяй тоже что-нибудь. Хочу тебя порадовать.       Я не ломаюсь, улыбаюсь ему благодарно и искренне радуюсь, когда один из консультантов бросается ко мне. Давлю на корню желание сказать, что мы в ваших услугах не нуждаемся, и увезти Томаша в другой бутик, чтобы больше не смотрели криво на потенциального покупателя. Но не такой уж я и гордый. Да вообще не гордый на самом деле, поэтому за этот блейзер с вот этими брюками готов простить многое.       Как-то само собой получается, что оказываемся в одной кабинке. Ну, как кабинке? Небольшая уютная комнатка, вся в зеркалах, выставленных так, чтобы можно было видеть себя со всех сторон. Небольшой бархатный диванчик на гнутых ножках, мягкий ковролин. Томаш стоит в одном нижнем белье. Я без рубашки, но пока в джинсах. Подкрадываюсь к нему с телефоном, обнимаю со спины, целую в шею, замечаю мгновенно вспыхнувший в глазах красный блеск. Уверен, что в камере наше отражение в зеркале выглядит чертовски привлекательно.       Вошедший в этот момент консультант не меняется в лице и вообще не подаёт виду, что что-то не так, даже когда Томаш прижимается ко мне плотнее бёдрами, от чего я пропускаю вздох. С этим хотя бы в порядке. Деньги здесь важнее любой ориентации. Впрочем, то, что он просто не гомофоб, тоже возможно.       Выходим из магазина с таким количеством пакетов, что завидую сам себе. Ещё и материала наснимали с собой и Томашем в разных шмотках. После идём в кино, покупаю билеты на самый ужасный ужастик в 4D.       — А это зачем? — интересуется Томаш, вертя в руках очки.       — Для эффекта.       Не собираюсь приставать к нему во время сеанса. Для этого есть много других, более удобных мест. Гораздо интереснее в страшный момент дотронуться до его плеча, наблюдая, как смертельно опасный вампир подпрыгивает с кресла от неожиданности. В общем, искренне наслаждаюсь.       Выходит Томаш слегка ошарашенный. Поэтому выгуливаю его ещё немного по торговому центру. Играем в настольный хоккей, игровые автоматы. И только после того, как он обыгрывает меня подчистую, идём домой. На этот раз за рулём Томаш, так что пристёгиваюсь на всякий случай.       — Интересно, почему людям нравятся всякие монстры, — задумчиво говорит он.       — Ты вообще-то тоже монстр, — вырывается у меня нервный смешок.       Прищуривается внимательно, глядя на меня.       — Это намёк, что я тебе тоже нравлюсь? — Его баритон будто обволакивает, укрывая меня колючим одеялом.       — Возможно, — говорю, не в силах оторвать от него взгляда, и всё же нахожу в себе силу уточнить: — Совсем капельку.       Его улыбка — тёплая и в то же время очень хищная — наползает на лицо. Томаш гладит меня ладонью по щеке и говорит проникающим под кожу шёпотом:       — Ты мне тоже нравишься, Денис.       Сердце в груди пускается в пляс, а желудок, наоборот, леденеет. Это плохо, совсем плохо. Цепляюсь холодными пальцами в сиденье, пытаюсь удержаться от падения в очень глубокую пропасть, из которой точно никогда не выберусь.       — Мне приятно, — выдавливаю наконец из себя, — но не мог бы ты обе руки держать на руле? А то спидометр говорит, что мы несёмся под 140.       — Ну, если так говорит спидометр, — улыбается Томаш, возвращая руку на место. А щеке становится одиноко.       Дома мы ужинаем вместе. Вернее, я ужинаю, а он пристально на меня смотрит. По идее, от такого взгляда должен кусок в горле застрять. Но мне рядом с Томашем комфортно. Ощущаю себя как со старым другом. Насколько, кстати, старым?       — А сколько тебе лет?       Он смотрит на меня немного озадаченно, но, кажется, уже привык к неожиданным вопросам.       — Я же вроде говорил.       — Нет, — прерываю я, — сколько тебе биологических лет? Когда тебя превратили в вампира, сколько тебе было?       — А почему тебе интересно?       — Просто интересно. Знать, когда у тебя день рождения, да и хочется быть уверенным, что я не сплю с несовершеннолетним. — Шучу, но Томаш не смеётся.       — Смотря что считать совершеннолетием. Знаешь, раньше люди жили меньше, жизнь текла быстрее.       — Наше совершеннолетие, современное. Скажи, пожалуйста, что тебе есть восемнадцать.       Не знаю, почему меня это так волнует. В конце концов, он прожил уже точно больше. Но то, как Томаш уходит от ответа, заставляет напрячься. Вспоминаю первое впечатление, когда думал, что ему спокойно можно дать от шестнадцати до двадцати пяти.       — Слушай, чего ты прицепился? Я командовал войском.       — Это всё ещё ничего не говорит о твоём возрасте.       — Я… — говорит Томаш, а после смущается и замолкает.       А я пытаюсь не скатиться в истерику. Ну, шестнадцать я, пожалуй, переживу. Не может же ему быть четырнадцать. Он не выглядит на четырнадцать. Разве что в Средневековье были сплошные акселераты. Однако, не успевая додумать эту мысль, слышу, как Томаш наконец говорит:       — Я не помню.       — В смысле не помнишь? — Такого я почему-то не ожидал.       — В прямом. Я не помню, сколько мне было лет. И не знаю точно год, когда я родился и когда меня превратили. Ну, возможно, могу назвать с точностью до десяти лет.       — Десяти? — округляю глаза. — Это как бы... Нифига себе разбросик!       — Ну, в моменте я, конечно, знал, сколько мне было, но никто же не вёл летоисчисление, как сейчас. Никто с приходом нового года не кричал «С Новым 1463!» Ну, в церкви вели счёт годам, записывали новорождённых. Может, родители помнили, сколько тебе лет, если не перепутали с братьями. Даты вообще привязывались к церковным праздникам или к пасхальным. К тому же прошло столько лет.       — Ого!       — Чему ты удивляешься? Ты хорошо знаешь, в каком возрасте с тобой случилось то или иное событие?       Хочу сказать — конечно, но потом задумываюсь и понимаю, что далеко не всё. Ну, когда пошёл в школу и закончил, уверен. Потому что у всех одинаково. Кое в чём ещё, но часть придётся сверить с календарём или спросить у мамы.       — Вот видишь? — принимает моё молчание за согласие. — А тебе даже не сто. Со временем события вовсе затираются или же начинают обрастать кучей деталей, которых не было на самом деле. Я отчётливо помню последние лет сорок. Чем дальше, тем всё кажется более размытым.       — То есть исторические события у тебя уточнять бесполезно?       — Ну, разве только то, что я читал не так давно, восстанавливая в памяти. А так — если просто присутствовал — нет. Даже там, где непосредственно участвовал, могу с большой долей вероятности приврать.       — То есть быть вампиром — это, по сути, всё равно что быть старым дедом: не понимаешь молодёжь, боишься техники и врёшь о своей молодости, потому что ничего не помнишь. — Дразню его, но он не дразнится, только пожимает плечами.       — Ну, возрастные изменения мозга вроде деменции мне не грозят. В остальном память не рассчитана на такую долгую жизнь. Неудивительно, что она подводит. Но хотя бы телом я всё так же молод, даже, возможно, лучше, чем был. — Улыбается Томаш, в конце сглаживая грустную ноту.       — О, ну конечно, это ты помнишь, — закатываю я глаза.       — Безусловно, это куда важнее возраста.       — Что ж, на слово я тебе уже не верю, придётся доказать.       Поднимаюсь со своего места и пересаживаюсь к нему на колени, присасываюсь поцелуем.       — Ты пахнешь как стейк, — говорит Томаш, наконец оторвавшись.       — Тогда съешь меня, — мурчу ему в ухо.       Забываю установить камеру, вспоминаю, когда мы уже оба без верха, когда он подхватывает меня на руки и легко несёт в кровать, будто я не вешу вообще ничего. Меньше всего на свете хочется сейчас отрываться от него, поэтому просто мысленно машу рукой. Хватит с них материала с переодеванием. Я сегодня хорошо поработал, и значит, можно и расслабиться. То, что моя работа — развлекать вампира и развлекаться самому, я тактично умолчу.       Томаш тем временем пробирается поцелуями по руке и делает два прокола на сгибе локтя. Не пьёт, позволяя крови просто течь, пачкая простыни и раскрашивая кожу. Кусая губы, получаю симметричные раны на второй руке. Это больно, но тело, будто выучив уже, что ждёт его дальше, начинает возбуждаться.       К моменту, когда он погружается в меня, я весь в крови. Несмотря на то, что проколы неглубокие и на самом деле её немного, выглядит это, вероятно, впечатляюще — насколько я могу судить, приподнявшись на локтях. От уже привычной наполненности становится тесно, ощущаю, как он погружается с каждым толчком ещё глубже, хотя кажется, что уже некуда. А когда доходит до конца, сжимая меня животом, становится так хорошо, что тело одновременно немеет и превращается в один сплошной нерв.       Двигается резко, выбивая из меня стоны, лишая остатков разума. Вижу мир будто в дымке, через которую проступают ярко-красные глаза Томаша. Цепляюсь за этот взгляд, как за островок реальности, в надежде, что меня не оторвёт и не вынесет прямо в открытый бушующий океан.       И всё равно чувствую, будто уносит бурным течением, когда он вонзает в меня клыки. Уже глубоко, вытягивая кровь. Чувствую, как он внутри становится ещё больше, растягивая до невозможности. Упирается в простату настолько удачно, что меня буквально разрывает оргазмом.       — Я тебя… — едва не выстанываю то, что ни в коем случае нельзя говорить. Что я поклялся себе больше никогда не произносить вслух.       Но Томаш вовремя и очень удачно закрывает мне рот поцелуем, пачкая мои губы моей же кровью. Благодарно откидываюсь на подушки, пытаясь восстановить дыхание, стараясь утопить в послеоргазменной неге подступающий к желудку ужас. Кажется, мне пиздец.