Ailes brisées par l'amour

Кости хрустят под ослабевшими ногами, которые почти не держат и опасливо подгибаются; в груди тоже хрустит, но значительно тише, словно пытаясь предупредить о чём-то столь запредельно важном, вот только разум не в силах принимать сигналы и до чего-то догадываться – его давно затянула бесконечная чёрная пучина отчаяния и жалости, то ли к себе, то ли… скорее всего – к себе. Что ещё хрустит? Ржаные сухари, затвердевшие крекеры, пальцы на руках и соль на языке; желудок противоречиво ноет, костяшки краснеют, кровь выступает на зубах, потрескавшиеся губы плотно смыкаются, не желая выпускать металлическую жидкость, и полоскают её между дёснами. А в квартире осталось только скисшее молоко, просроченные консервы и трупный запах моих разлагающихся ног. *** Издавна, ещё в самые тёмные, кровавые и жестокие времена людей в наказание лишали языков, конечностей, чести, оставляя им только жалость к себе, прожигающий стыд и бесконечную вину. Даже если обвинение ошибочное. Как тогда, так и сейчас людскую правоту решают деньги. Кто больше заплатит – тот и прав. Остальные же остаются в дураках. Думаю, если бы меня лишили языка, мои пальцы всё равно могли бы плясать по клавиатуре и выводить замысловатые строчки, превращая буквы в стихи. Став безголосым, я бы уберёг себя от всех бед, которые мог бы совершить нерадивым языком, выучил бы язык жестов и лишил бы себя необходимости говорить людям одно и тоже, доказывать свою правоту и напрягаться в глупых спорах. Если бы мне отрезали пальцы… что ж, это было бы чуть трагичнее, ведь тогда я бы не смог этими самыми пальцами ощущать шероховатость цветочных лепестков, колючие иголки старого кактуса и тепло вязанного маминого свитера; не смог бы играть на пианино, рисовать и перелистывать желтеющие страницы любимых книг. Грустно, конечно, но куда лучше, чем остаться без глаз. Пустые глазницы – кошмарно. Ты не видишь ничего, кроме бесконечной, всепоглащающей темноты. Никогда больше не увидишь ни солнца, ни пылающих огнём закатов, ни красоту утренних пейзажей. Я бы такого не выдержал. Лучше совсем не жить, чем жить вот так, без зрения. В этом случае, самоубийство звучит как выход, как спасение. В моей истории нет ни отрезанных пальцев, ни пустых глазниц. Но есть наказание. И оно гораздо хуже потери зрения. Всё дело в том, что я влюбился. Совершенно случайно и неожиданно. Просто вдруг понял, что хочу заставлять его улыбаться, обнимать и беречь от всего внешнего мира. Да, я влюбился в парня. В нашем обществе в этом нет ничего удивительного, сверстники просто кивают в ответ на то, что ты нетрадиционной ориентации. Конечно, власти это не одобряют, но, по крайней мере, не собираются расстреливать всех подряд. Я не очень переживал по этому поводу. Мне было абсолютно плевать, как люди могут отреагировать на то, что мне нравятся парни. Я этого не скрывал, но и не распростронялся об этом. Жил в своём маленьком ублюдочном мире, писал стихи и не выходил из зоны комфорта. Он появился в моей жизни совсем внезапно. В конце октября нам обещали пополнение; какой-то парень приехал из другой страны и ему разрешили поступить к нам в середине семестра, наверняка, богатые родители постарались. Вся группа была удивлена, насторожена и заинтересована. Мне же было откровенно плевать. В тот день было дождливо. Крупные капли затекали за шиворот, омывали лицо. Звуки грозы звучали, казалось, отовсюду сразу; кошки прятались под навесами, стараясь избежать так ненавистной им воды, люди серыми пятнами проплывали мимо, пытались закрыться зонтиками, дабы избежать плохого. Или хотя бы дождя. Я неспешно ступал по лужам, игнорируя беспокойный мир. Меня не волновали ни молнии, ни ливень, ни стрелка разбитых часов, перевалившая за восемь. Дождь был слишком прекрасен, чтобы от него прятаться. Нехотя, конечно, но я зашёл в здание университета. В холле отряхиваясь от воды и грязи, студенты жаловались на ужаснейшую жизнь и проклинали людей, которые придумали начинать занятия так рано. Прошёл к гардеробу, стянул промокшее пальто и взъерошил волосы, которые и так находились в беспорядке. Только решил сделать шаг, как кто-то со всей силой в меня врезался. - Господи! Простите меня, пожалуйста. Я не специально. Чьи-то руки скользнули по моей талии, удерживая в вертикальном положении. Сбившая меня катастрофа оказалась парнем. У него были розовые волосы, такой же розовый шарф на шее; удивительно голубые глаза, виновато поджатые губы. Взгляд парня обеспокоенно метался по моему лицу, руки продолжали сжимать бока. Мы уставились друг на друга. Глаза в глаза. Я оказался прижатым к его груди. Вцепился в его плечи, как за спасательный круг. Хотелось зажмуриться, отвести взгляд. Но я не мог оторваться от разглядывания его лица; россыпь звёздочек-веснушек на лице, по-детски пухлые щёки, ужасно красивые губы. Может, я всё ещё сплю. Может, уже умер. Розовая катастрофа. Нежданный рассвет. Так я познакомился с любовью всей моей жизни. Говорят, человек по-настоящему может влюбиться только один раз. У него есть родственная душа, которую каждый обязан найти. Или хотя бы попытаться. Я никогда не верил в это. В соулмейтов, в предначертанную любовь. Это всё глупо. Так бывает только в сказках и в чьих-то мечтах. Я никогда не влюблялся и никого не любил. Люди вокруг считали меня алексетимиком из-за отсутствия у меня каких-либо чувств. Микки научил меня чувствовать. Как бы мне не хотелось прижиматься к его крепкому телу, нам всё же пришлось отстраниться друг от друга. Я помню его красное лицо, смущённую улыбку, которой он одарил меня. - Прости, я... я тебя не заметил. Мне удалось только кивнуть, чувствуя как жар расползается по моей шее. Розовая катастрофа нервно хихикает, протягивает мне ладонь. - Я Микки. - Рей. Я вкладываю свою ладонь в его. И из-за этого рукопожатия моя жизнь скатилась в ад. - Рей! Сколько можно тебя ждать? Уже два часа! Я отрываюсь от увлекательного разглядывания своего отражения в луже. Микки настойчиво кричит мне в трубку, возмущаясь, что я опять опаздываю. Я обещаю ему клубничное мороженое, чтобы он не обижался, и он снисходительно соглашается, напоследок фыркая. На улице дождь. Прямо как в нашу первую встречу. Но только сейчас этот дождь по-странному тёплый, нежный; он не бьёт по щекам, не заливается под одежду; он будто ласково обнимает, обещает что-то хорошее. И я не могу противиться этим надеждам. С того неловкого столкновения прошло два года. Микки оказался тем самым студентом, который решил перевестись в середине семестра. Он показал себя невероятно умным, весёлым парнем, который быстро нашёл общий язык с одногруппниками. Я даже и не пытался игнорировать его существование. С самого первого дня он стал ходить за мной хвостиком. А я не мог (и не хотел) от этого отказываться. Мы быстро сблизились. Я даже и не понял, когда мы стали гулять вдвоём на выходных, садиться вместе на парах, пить ужасно сладкий кофе с кучей добавок и обнимать друг друга в любые удобные и неудобные моменты. Вместе с ним я стал чувствовать невероятно много. И я бы никогда не смог от этого отказаться. Я наконец дохожу до кафе, в котором мы договорились встретиться. Несмотря на дождь, солнце светило над головой, субботний день играл самыми разными красками. Когда я начал замечать красоту этого мира, а не просто серые пустые виды? Наверное, когда сам познал настоящее искусство. Розовое искусство. Я захожу в тёплое помещение, стягиваю куртку, вешая её на плечики. Вижу розовую макушку в самом конце зала. Подхожу к Микки и запускаю пальцы в его отросшие волосы. Микки слабо вздрагивает, но тут же расслабляется, узнавая в прикосновениях меня. - Ты опоздал, - смешно надувает губы и скрещевает руки на груди. Я умиляюсь этой картине. Моя милая розовая катастрофа. - Не дуйся, Пудра, - сладкое обращение, которое прицепилось уже давно, нежный взгляд из-под ресниц, сахарная улыбка, - Я куплю тебе мороженое. - Ты меня так просто не подкупишь. Микки неуверенно молчит, поворачивается ко мне. - Два. Я смеюсь. - Для тебя - всё что угодно. Микки поднимается со своего места, обхватывает меня за талию, прижимаясь щекой к шее. - Я скучал. В груди что-то хрустит. Сердце оживает, гулко бьётся. Хочется плакать. - Я тоже. Обнимаю парня в ответ, прижимаюсь к его телу в поисках тепла. Я всегда думал, что мне не нужны люди. В объятиях Микки я готов растечься лужицей. В объятиях Микки я чувствую себя маленькой ложечкой. В объятиях Микки я чувствую себя защищённым. И больше мне ничего не нужно. Мои крылья скреплены воском и нитями, я прикладываю усилия, чтобы не вырвать их из лопаток. Спина чешется, рёбра тоже, в груди зудит. В голове взрываются фейерверки, разум пытается избежать взрыва. Ужасно холодно и хочется в тепло. До Солнца осталось чуть-чуть. Оно ждёт меня, страстно зовёт, и я не могу противиться ему. Ещё чуть-чуть и я окажусь в его объятиях. Оно меня согреет, подарит приют... Я подлетаю к Солнцу. Чувствую, как что-то плавится. Я рассыпаюсь. Солнце убило Икара. Икара убила любовь. Я открываю глаза. Ничего не вижу. Кажется, темно настолько, будто темноту можно ощупать пальцами, сжать. Я не чувствую своего тела. Пытаюсь пошевелить ногой, и лодыжку пронзает невыносимая боль - будто сотни пчёл своими ядовитыми жалами вонзились в кожу. Хочется закричать, но не получается. Я бессмысленно открываю рот, как оставленная на суше рыба, надеясь издать хотя бы какой-то звук. Я протягиваю руку к лицу, прикасаюсь к губам, чувствуя что-то мокрое. Залезаю пальцами в рот, ощупывая язык - на месте. Кручу головой в попытке уловить хоть что-то, помимо комковатой мглы и жгучей боли. Подо мной холодный и мокрый пол. Металлический запах, запах чего-то кислого. Я пытаюсь вспомнить, что произошло. Как я здесь оказался? Почему моё тело пронзает тысячи ледяных игл? Почему мои ноги окутаны чем-то липким? Почему? Почему?.. Воспоминания стёрты. Я не помню ничего из того, что произошло со мной до. Откуда-то слева доносится щелчок и слабый скрип, комната мгновенно освещается, и я вижу перед собой розовое пятно. - Как думаешь, может, мне в чёрный перекраситься? Пухлые губы обхватывают фиолетовый фруктовый лёд, язык проходится по сладкой субстанции, собирая катящиеся капельки. Я смотрю на это розоволосое чудо и не могу сдержать улыбку. Она безвольно растягивается на лице, и мне кажется, что сейчас лопнут губы, рот разойдётся в кровавой гримасе, а сердце продырявит грудную клетку. - Долго ты будешь пялиться? Я отгоняю мимолётное наваждение и усмехаюсь. - В какой бы ты не перекрасился, для меня ты всё равно будешь моей розовой катастрофой. Микки фыркает, но я замечаю, как горят его уши, он нервно потирает ладонью шею и пытается сдержать смущенную улыбку. - Прекрати так нагло со мной флиртовать! Я звонко смеюсь. Подхожу к нему, шлепая ладонью по бёдру. Микки ойкает и совсем не по-злому хмурит брови, скрывая лезущую на лицо улыбку. - Ты такой милый, когда смущаешься. Я не могу не... Договорить мне не дают. Секунда - и меня прижимают к стене, ладонь Микки вплетается в мою, приподнимая замок из рук над головой. Наши лица так близко, что я чувствую его дыхание у себя на губах; вытяни шею - и коснёшься желанных губ. Мы смотрим на друг на друга, оба удивлены действию Микки. - Рей, про- Теперь я не даю ему договорить. Хватаю его за грудки, притягивая к себе и прижимаясь губами к его губам. Целую отчаянно, будто в последний раз, боясь, что меня оттолкнут. Микки в шоке распахивает глаза, но не отстраняется. Неуверенно отвечает на поцелуй, сжимая талию. Воздуха не хватает, лёгкие горят, сердце выскочило из груди. Я отстраняюсь и, словно, в трансе, шепчу: - Я ждал этого целую вечность. Микки заворожённо смотрит на меня. - А я сейчас вечность целую. И проводит подушечками пальцев по щеке. До боли нежно. Хочется плакать. На улице было холодно. Воздух пах морозом, бензином и чем-то душистым; ртутью оседал в костях, ударял в голову потоком крови. Я держал Микки за руку. Его ладонь была тёплой, слегка шершавой из-за холодов. Парень счастливо улыбался, мило морщась от дующего в лицо ветра. Волшебный. - Если ты думаешь, будто я не замечаю, как ты пялишься, то ты ошибаешься. - А я этого и не скрываю. Микки фыркает. Прямо как кот. Большой и тёплый кот. - Сходим на выходных в то кафе, на набережной? - Конечно. Микки радостно смотрит на меня и притягивает в объятия. Я прижимаюсь к его груди, прикрывая глаза. На душе тепло - несмотря на холод, спокойно - несмотря на метель. Я растворяюсь в этом моменте, как сахар на дне кружки с травяным чаем; рассыпаюсь в Микки и не желаю собираться обратно в единое целое. - Я люблю тебя. Свет рваным потоком бьёт по глазам, дверь ударяется об стену, впуская прохладный воздух. Я смотрю на фигуру и задыхаюсь. - Микки?.. Мой голос слаб. Мне кажется, что это галлюцинация, мой обезумевший от боли разум выдумал образ моего парня; он выглядит таким живым, материальным, что- - Нету тут Микки, малыш. Как спалось? Парень подходит ближе, опускается передо мной на корточки. От него пахнет сигаретами. Ядрённая, острая ухмылка на лице, такая, которой можно вскрыть себе вены. И розовые волосы. И звёздочки-веснушки, которые я безумно любил выцеловывать. Но сейчас родные черты лица кажутся до боли ядовитыми, жёсткими, неестественными, холодными, как айсберг. А глаза - сплошные чёрные лабиринты-бездны; утонешь, тьма засосёт, больше не выберешься. Это не Микки. Это не мой Микки. Я чувствую, как кислород покидает лёгкие, вдохнуть нет сил; я слабо дёргаюсь, будто хочу выблевать свои внутренности, но изо рта выходит только слюна и желчь. - Кто?.. Что происходит? Микки?.. Парень смеётся и проводит пальцами по голове, нежно взъерошивая волосы. - Такой милый маленький глупыш. Его ладонь опускается на щёку, он гладит кожу, заглядывает мне в самую душу. - Я не Микки. Жёстко, холодно. Три слова врезаются в мозг, впечатываются в череп. Металлический тон звенит в ушах, совсем не похожий на мягкий баритон моего парня. Тот смотрит тяжело, мне хочется отвернуться, но такая же тяжёлая рука фиксирует подбородок, сжимает челюсти. Я не дышу. - А, точно, малыш. Ты же меня не знаешь. Он ослабляет хватку и растягивает губы в оскале. - Пришло время нам познакомиться получше. Меня зовут Ян. Если бы я мог, я бы рассмеялся. Но только молча уставился на парня передо мной. На парня, безумно похожего - и не похожего одновременно - на моего Микки. - Ты, наверное, думаешь, что что-то здесь не так, верно? Напротив тебя стоит Микки, но это совсем не он, будто жалкая пародия. Я угадал? Молчу. Молчу и буравлю глазами его лоб, надеясь прожечь взглядом кожу, испепелить. - Ты в растерянности, я понимаю. - он растягивает гласные, жёстко произнося слова, которые скальпелем резали по моим ушам. - Где же твой парень? Почему ты здесь? Что я с ним сделал? Озвучивает все волнующие меня вопросы, кривляясь и морща нос. - Так вот, твой Микки - здесь. - и парень стучит по своему виску пальцем, - В этой запертой черепушке, которую он когда-то присвоил себя, а теперь, - он скалится, - она стала для него клеткой. Что ты несёшь?! Мне хочется выплюнуть эти слова ему в лицо, закричать, ударить его, чтобы прекратил так гадко ухмыляться, чтобы вернул Микки. Моего Микки. Ян это замечает и ухмыляется. - Так он тебе не сказал? - не спрашивает - утверждает, задумчиво проводит ногтем по своему кадыку. - Что не сказал? - из груди против воли вылетает хрип. Ему это нравится. - То, что у твоей "розовой катастрофы" диссоциативное расстройство. Я замираю. Сердце, кажется, тоже. Не дышу; боюсь, что сделаю вдох и расплачусь, противно завою. Ян внимательно наблюдает за мной. - Ах, какая жалость. Малыша никто не предупредил, а теперь, - он резко начинает смеяться, по-звериному гогоча, но быстро успокаивается, - он лежит в луже своей крови рядом с его любимым парнем. На кончиках пальцев заискрилась острая сила, я выпрямился, схватил парня за грудки, притягивая к своему лицу. - Ты не мой парень, - рычу я, встряхивая его, - Что ты- Запал кончается. Ян, замечая это, вырывается из ослабевшей хватки и прижимает меня к полу. Затылок звонко ударяется о кафель, поясницей чувствую ледяной мрамор, его холод пробирается под футболку, покрывая льдинами кожу, замораживая внутренности. Я хочу закричать, но Ян давит ладонью на шею, перекрывая кислород к лёгким. - А малыш, оказывается, с характером. Такой милый. Но такой беспомощный. Микки бы расстроился. Парень проталкивает колено между бёдрами, запускает вторую руку в волосы, оттягивая их. Наклоняется ко мне и шепчет хрипло на ухо: - Вот только, нет здесь Микки. Ян отстраняется, усаживается на моей талии, проводя пальцами по выпирающим рёбрам. - Что тебе нужно? Наши взгляды пересекаются. Глаза Яна странно сверкают, я задерживаю дыхание. - Наказать. Губы опускаются на шею, ведя дорожку из поцелуев к ключицам, втягивая кожу в рот, оставляя красные отметины. Из груди вылетает хрип. Я смотрю, как Микки с упоением вылизывает мою шею и грудь, словно изголодавшийся бог - божественный нектар. В низу живота скручивается узел, когда Микки опускает руку на мой пах, оглаживая возбуждение через давящую ткань. Я скулю и притягиваю парня за шею, врезаясь губами в его. Он сжимает моё бедро, гладит, куда только руки достают, целует так умопомрачительно, что мне хочется завыть, застонать от мысли, что этот парень полностью мой. А я - полностью его. Микки вдруг отстраняется, взволнованно, вглядываясь в моё лицо, и я понимаю, что по моим щекам текут слёзы. - Хей, малыш, - Микки обхватывает пальцами щёки, стирает мокрые дорожки, всё так же сидя на моих бёдрах, - Что такое? Тебе неприятно? Я отрицательно мотаю головой, перехватываю его ладони, целую костяшки, замечая румянец, затерявшийся среди веснушек на мягких щёчках моего мальчика. - Просто ты у меня такое чудо. Микки смущается сильнее, скромно улыбается, тряся головой и лениво пытаясь вырвать руки из моей хватки. - Мой самый очаровательный. - Наказать? - словно в трансе шепчу я. - Меня?.. Ян негромко смеётся, проводя своими ладонями по моим ключицам. - Микки. Я дрожу, сжимаю ладони в кулаки. - За что? - еле слышно хриплю. Хочется закрыть глаза и заснуть. Желательно навсегда. - За то, что разрушил мою жизнь. - Я когда-то был совершенно обычным ребёнком, с ещё неустоявшимся характером и сующим нос в чужие дела, пытаясь изучать этот бренный мир. Родителей у меня не было, меня воспитывали тётя с бабушкой. У меня было хорошее детство... Пока резко не объявился мой "потерянный" отец. Он мне сразу не понравился. Глаза чёрные, как бездна, губы, вечно искривленные в ледяной усмешке, его тяжёлые жёсткие руки, что постоянно тянулись к моему телу. Бабушке это не нравилось. Она хотела выпровадить его из дома как можно скорей, но он явно не собирался никуда уходить. Спустя какое-то время начало казаться, что отец просто пытается наладить со мной контакт. И мы решили дать ему шанс. Он повёл меня в парк аттракционов. Купил сладкую вату, разрешил покататься на американских горках и даже выиграл мне игрушку-кота в игре с дротиками. В тот момент мне с отцом было хорошо. Я чувствовал, что мы были близки, как никогда раньше. Я решил спросить у него о моей маме. Бабушка с тётей никогда ничего о родителях не рассказывали, говорили, мол, они просто не были готовы к ребёнку, поэтому и сбежали. Мне захотелось услышать это от моего отца. Когда я задал вопрос, папа помрачнел, отвёл взгляд, и, что-то заметив в толпе, вдруг холодно усмехнулся, схватил меня за руку и потянул в противоположном направлении от аттракционов; ближе к кромке леса, где чернели верхушки деревьев, и солнце пряталось среди веток и листьев. Мне стало не по себе. Я спросил у отца, куда мы идём. Он крепче сжал мою ладонь, окинул странным взглядом и пронзил меня жестокой ухмылкой. - Не бойся. Мы чуть-чуть поиграем с моими друзьями. Уголки губ Яна разрезались в остро-дробительной усмешке, его ладони крепко вцепились в мои рëбра, заставляя меня заскулить. Мне даже показалось, что я услышал хруст. - И они поиграли, - глаза Яна стали безумными, в них смешалась ненависть, злоба и.. страх? - Они пускали меня по кругу несколько раз. Насиловали, избивали, словно я для них - всего лишь игрушка. Я смотрел на отца, надеялся, что он спасёт меня, вытащит из этого Ада, - но я видел лишь острую усмешку, с которой он смотрел на меня, пока его собственного сына натягивали в пятый раз. В глазах Яна заблестело стекло. Такое, об которое легко можно порезаться; такое, которое легко вспорет тебе внутренности. - Я кричал, рыдал, звал папу, умолял его мне помочь. Но он просто стоял, смотрел и улыбался. Я застыл облицованным куском мрамора, лишь свистящие выдохи выдавали во мне человека. Ян вонзился глазами в моими, и я почувствовал, как начинают болеть глазницы, как в груди становится жестко и тесно. Мы смотрели друг на друга, я - не в силах деть себя куда-то под его весом, он - с интересом следя за реакцией на его слова. В разбитых ребрах дернуло чувство: "а что я теперь?'. Ян словно мысленно дал ответ: "ничего".